В городе горят мосты

Глава 31

Следующие дни были донельзя разношёрстными. Несмотря на это, они остались в памяти Либерти единым полотном из пламенных речей, бунтов и сжигавших дотла поцелуев. Днём она была Зоннебургской Звездой, вдохновлявшей народ на искоренение режима праздников. Ночью – Либерти, просто Либерти в объятиях президента Илитиона, позволявшей себе отринуть статус, прошлое и любые границы между ними. Скай, как и она, жил теперь в бешеном ритме: сначала склонялся над столом, расписывая законы, которые должны были стать заветом для Республики после отмены режима вечных торжеств. Потом играл для Либерти на рояле, читал ей вслух собственные записи, а затем, когда рамки сдержанности уничтожались окончательно, отбрасывал бумаги на стол, притягивал девушку ближе и целовал, долго и будоражаще, словно желая расплавить её сердце в багровый сургуч для печати.

И как бы волнительно ей ни было иногда подле Гресла, часы, проведённые с ним, оказывались самыми спокойными. В повседневной жизни сопротивления, если только её можно было назвать таковой, Либерти не хватало чувств. Буревестники жили в собственное удовольствие: погони с участием Гвардии, полные азарта появления на публике и абсолютная вседозволенность стали для них частью обыденного расписания. Но чем сильнее волны людской толпы приходили в движение, тем больше девушке претила эта игра. Она не хотела обрушивать гнев на Ская, не хотела безжалостного, пусть и фальшивого, восстания. Но ещё страшнее для Либерти была одна лишь мысль о том, что она хоть на секунду встанет в один ряд с Безымянным Робертом. «Настоящий мятеж…» – слова Гресла пульсировали в висках всё чаще. Девушка не желала, но всё же продолжала в исступлении сравнивать себя с отцом, прогоняя в голове каждое своё слово и пытаясь различить даже единственный намёк на жестокость. Нет, она не должна была повторить его судьбу… Страх становился осязаемым, и Либерти только пуще загоняла себя в предательский круг, уже не различая опасения и реальность.

Решение отправиться на юг Зоннебурга вышло спонтанным. Бунтов становилось всё больше. Времени на то, чтобы осознать это – меньше. В один из вечеров, когда Буревестники возвращались в штаб, Тео устало взглянул на Либерти и вдруг произнёс:

– Погнали к моим, а?

– К твоим… родителям?

– Ну да, – Айви пожал плечами. – Творится чёрт знает что… не знаю даже, когда увижу их снова.

– А я тебе зачем?

– Да просто… – Тео замялся.

– Погоди, ты боишься встречи с ними? – Либерти посмотрела на него с удивлением.

– Чего-чего? – Айви нахмурился. – С чего бы мне бояться?

Но тоска в карих глазах говорила за него.

– Пошли, – отозвалась девушка тихим голосом.

Конечно, Скай ждал её в этот вечер. Но если бы Либерти отказала просьбе Тео в пользу похода в резиденцию, она бы не простила себя. Юг встретил их грязными лужами на тротуарах и многолюдными площадями: Айви свернул на одну из них.

Место скорее походило на узкий двор, спрятанный между старыми, полуразрушенными домами. Игнорируя горы мусора, Буревестники прошли в самый центр. Тео выглядел бодрым, но в его походке явно ощущался груз тревоги. В последнее время даже ему, заядлому весельчаку, не хватало простого покоя.

Во дворе были расставлены длинные столы, на которых стояли одинокие тарелки со скудным наполнением. Люди располагались по всему периметру – кто-то сидел у стены дома, а кто-то развалился на треснувшей лавке. Всё это было подобием торжества, каким его знали обитатели юга.

Народ здесь праздновал скорее по инерции, чем по принуждению. Конечно, гвардейцы могли нагрянуть в любой момент, но было непохоже, чтобы кто-то из присутствующих сильно этого опасался. Более того, казалось, этих людей не заботило вообще ничто. Юг Зоннебурга стал для сопротивления самым тяжёлым на подъём. Истощённым бедностью, ослабленным грабежами банд, многим было уже не плохо – им было всё равно.

Глядя на вялые лица людей, Либерти вдруг с ужасом задумалась о том, откуда пошёл упадок юга. Сотни возможных причин обрели в голове человеческие формы, а потом неоспоримо и безжалостно ткнули пальцами в неё саму. Ричард Гресл жаждал уничтожить всё, что было дорого семье Роуз. Так что же мешало ему разорить половину беззащитного провинциального города?..

От этого девушке окончательно стало не по себе. Страшно захотелось отвернуться, сбежать и оказаться далеко отсюда, в белоснежных стенах резиденции, чтобы навсегда спрятаться в бледных руках её хозяина.

Взгляды горожан скользнули по Буревестникам с разной степенью интереса, а потом, как по команде, вернулись к определённому месту во дворе. Там было установлено нечто вроде крошечного занавеса, из-за которого то и дело высовывались уродливые, наскоро сшитые тряпичные куклы. Такой театр был единственным доступным развлечением на юге. Понаблюдав за тем, как дёргались нарисованные лица безвольных актёров, Либерти хотела отвернуться, как вдруг вздрогнула и во все глаза уставилась на занавес. Она увидела там себя.

Кукла носила белую рубашку и крошечный корсет. Волосы из выцветшей чёрной тряпки развевались на ветру. А ещё у куклы совершенно точно были глаза Либерти. Большие, карие и широко распахнутые в пронзительном выражении.

– Это… что? – сумела выдавить девушка, не в силах оторвать глаз от жуткого представления.

– Кажется, так они заявляют, что приняли твою сторону, – шепнул Тео, поёжившись. Над занавесом тем временем начался новый акт: появилась ещё одна, абсолютно плохо сделанная кукла. Из её головы торчала солома. Тёмный балахон несуразно обнимал тело. На лице зияли две ничтожные серые точки.

Либерти потеряла способность дышать. Рука вцепилась в предплечье, впиваясь ногтями в кожу. Нет, они не могли, не могли так низко и бесчеловечно издеваться над живой, существующей совсем рядом личностью, душой, которая болела за них так всецело…

В тряпичной руке той, другой Либерти сверкнула игла – шпага, не иначе. В толпе впервые произошло оживление: свист одобрения холодом пробежался по спине девушки. Кукла занесла шпагу над головой – пошатнувшись, Либерти сделала шаг назад и едва не потеряла равновесие.