В гостях у бабушки

В гостях у бабушки

Это было странно. Ночь. Мёртвый сказочный лес, лишенный милосердия: здесь не было стройных елей или запаха хвои — лишь истерзанные скелеты деревьев, застывшие в агонии. Я вывалился из чащи, словно медведь после голодной спячки, чьи кости проснулись раньше сознания в ледяной тьме декабря. Мой затылок превратился в трухлявый пень, который заживо пожирали невидимые короеды, а в желудке язва вгрызалась в старый гастрит с яростью белок, грызущих сухую кость в поисках жизни. Но боль была лишь фоном, шелестом сухой листвы. Снег стонал под моими шагами, или это моя собственная поясница крошилась, превращаясь в мелкий гравий — я не помню. Из-за обглоданных елей проступила туша чёрной горы, уходящая острым носом в эфир, как гигантский обелиск безродному богу. Ветер гнал меня к вершине, словно безумный Ной гнал свой ковчег к краю мира: без почему — просто так было надо. Разрывая связки в беззвучном крике, превращая мышцы в труху и оставляя за собой липкий след, похожий на гречишный мёд, я взошёл на пик. Вершина была острой, как зазубренный ноготь мертвеца. Деревья внизу рассыпались в прах, и моему взору открылся город. Мой город! Каменный склеп, в котором я заперт пожизненно. Удар. Ледяное крошево. Тьма. Величие высоты выплеснуло мой разум наружу, и я рухнул на битум, чёрный и вязкий, как застывшая кровь. Боли не было — была пульсирующая пустота. Огни фар машины, стоящей на сочащейся жаром дороге, выжгли мои зрачки. Я поднимался тяжело, со скрежетом, подобно ржавому домкрату в заброшенном цеху. Багажник был распахнут: динамит, детонаторы, кишки проводов. Я не помнил их, но мои пальцы узнали их вкус. Внизу, у подножья, ждала запечатанная яма — глотка, готовящаяся поглотить свет. Вспышка. Рёв. Разрыв реальности.

Я очнулся, поднимаясь к квартире бабушки. Внутри царил мрак, укравший даже стёкла из оконных рам. Смердящий жир, холодный и скользкий, облепил мои ладони. Я чувствовал, как едкий желудочный сок поднимается по пищеводу, стремясь выплеснуть через ноздри. Квартира — имперская хрущёвка времён царя Гороха — встретила меня удушьем, словно собиралась перемолоть и отправить на вечную стройку в Сибирскую глушь. Пол был покрыт слоем застывшего фритюра. Мои лёгкие наполнились дымом дешёвых сигарет, смешанным с чёрной смолой. Я шёл по коридору, освещая путь огарком собственной души, которая исходила искрами и вот-вот должна была погаснуть. Зал сменился балконом — пустой деревянной коробкой, захлопнувшимся гробом субмарины, идущей на дно. Комната накренилась, выплеснув меня обратно в липкую тишину. На диване, там, где обычно сидела бабушка, копошилось нечто: гнилостный фарш, перемешанный с глазами, зубами и голубиным паштетом. В месиве торчал пульт — или это был фрагмент кости? Мои колени с хрустом поцеловали прогнивший паркет, сок из желудка заполнил щели в полу, и страх сковал мой мозжечок, как арктический сухарь.
Я бросился на кухню, ослепший от ужаса. Я заливал глаза спиртом и уксусом, пытался отодрать жир с век молотком для мяса, лишь бы снова видеть. Тело само понесло меня к выходу. Дверная ручка задрожала снаружи. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Секунда превратилась в вечность. Я вбился в дверь, судорожно выстукивая по дереву морзянку надежды, мечтая увидеть хоть каплю света в подъезде. Левая рука омертвела, правая бессмысленно царапала ключом по замочной скважине. Поздно. Тьма хлынула внутрь. Казалось, я умер...

Дверь открыла беззубая ухмылка, сверкающая золотой крошкой былого величия. В мой дом, который перестал быть моим, вошли двое. Они были похожи на трупы пиратов, поднятых со дна океана, а в их руках тускло поблёскивали монеты. Мой крик превратился в шипящий мрак, связки лопнули окончательно.

— Ты чего тут разорался? — донёсся сухой, как шуршание бумаги, голос. — Сказано же, работы ещё идут.

Из ванной отозвался другой, хриплый и равнодушный:

— Не робей, парень. А то, что на диване — это просто остаток. Душа сошла, а мясо... мясо догниёт само.

- Фух. Всего лишь сон. Я протёр глаза от холодного пота и снова вышел из мёртвого леса...