В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Применение сербским деньгам

Хоть и бодрил себя Николай Иванович, но прокурорская карточка произвела на него удручающее действие. Он в волнении ходил по комнате и думал: «Черт возьми, еще задержат да начнут следствие о присвоении не принадлежащего звания. А задержат, так что тогда? Ведь это недели на две, а то так и на три. Знаю я, как следствие-то производят! Через час по столовой ложке. А потом суд… Приговорят к штрафу… Да хорошо, если еще только к штрафу. А как к аресту дня на два, на три? Вот и сиди в клоповнике. Наверное у них клоповник. Уж если у нас в провинции… А ведь это ничего, что столица Болгарии София, а такая же глушь, как и провинция. А на три недели задержат, так что мы будем делать здесь? Ведь тут с тоски подвесишься. А бедная Глаша? Впрочем, она не бедная. Ее жалеть нечего. Она меня тогда поедом съест, загрызет и съест, так что от меня одни сапоги останутся. Разве откупиться? Разве поднести взятку завтра этому прокурору, если он нас остановит завтра? – мелькнуло у него в голове. – Поднесу, непременно поднесу. Наверное, здесь берут, – решил он. – Уж если у нас берут, то здесь и подавно. И подносить надо сразу. Как только прокурор войдет к нам, сейчас: «Пожалуйста, сделайте так, что как будто вы не застали нас, как будто уж мы выехали из Софии. Что вам?.. Во имя славянского братства это сделайте. Ведь мы русские и вас освобождали. Неужели вы захотите погубить руку, может быть, хотя и преступную, но все- таки освободившую вас, болгар, руку русскую, чувствующую к вам братскую любовь? – рассуждал Николай Иванович, мысленно произнося эти слова. – А сколько же поднести? Пятьдесят, восемьдесят, сто рублей? – задал он себе вопрос и тут же ответил: – Нет, сто рублей, я думаю, много. Поднесу восемьдесят. Русскими деньгами поднесу. Пусть меняет. Стой, стой! – остановился он в раздумье и пощипывая бороду. – Поднесу-ка я ему сербские бумажки, которые привез сюда из Белграда. У меня их больше чем на девяносто рублей, и их все равно никто не берет здесь в промен, а прокурору-то разменяют. Поднесу! Их и поднесу!» – решил он мысленно и машинально кинул окурок папиросы, которую курил.

– Николай! Да ты никак ошалел! – закричала на него Глафира Семеновна. – К чему ты это озорничаешь и кинул окурок с огнем в наш сундук с вещами! Ведь пожар сделать можешь.

Она в это время укладывала свои вещи и стояла перед открытым сундуком.

– Виноват, душечка, прости! Действительно, я ошалевши, – опомнился Николай Иванович. – Эта история с прокурором не дает мне покою.

И он кинулся к сундуку искать окурок.

– Да уж вынула, вынула, – сказала ему жена, взглянула на него, увидала его жалкую, удрученную физиономию, и ей сделалось жалко его. – Не знаю только, к чему ты так особенно убиваешься, – прибавила она. – Ведь, в сущности, ты всегда можешь отпереться, что ты назвался генералом. Ведь слуге ты сказал только на словах, что ты превосходительство, а письменных доказательств никаких нет.

– На словах, на словах, – подхватил Николай Иванович, несколько повеселев. – Только на словах.

– Ну, так вот так и отвечай: «Знать, мол, ничего не знаю, ведать не ведаю, паспорт у меня в порядке, а если меня люди вздумали звать превосходительством, то я в этом не виноват».

– Так и скажу, так и скажу, милая. Действительно, я ни в чем не виноват. Люди это все, а не я, гостиничная и ресторанная челядь вздумала меня называть превосходительством. Они и этим проклятым репортерам и корреспондентам сообщили, что генерал Иванов приехал, – говорил Николай Иванович. – И знаешь, что я решил сделать? Я решил завтра же, как только прокурор войдет к нам, по первому же абцугу дать ему взятку, поднести сербские бумажки. Ведь все равно их у нас здесь не берет ни банк, ни меняла. К трем жидам-менялам давеча после обеда заезжали – ни один жидюга не разменял.

– Смотри, как бы не раздражить этим. Это уж ты потом. А на первых порах только отпирайся. Знать, мол, не знаю, ведать не ведаю.

– Так и стану говорить, а только ведь свидетели будут. Первый свидетель – это коридорный. Когда я ему подал мою карточку для записи моей фамилии на доске, он спросил меня: «Экселенц?» – и я ответил ему: «Хорошо, пишите экселенц. Я экселенц». Вот так что-то в этом роде. Не вызвать ли разве сейчас коридорного да не сунуть ли ему десяток левов, чтобы он ничего этого прокурору не рассказывал? – задал жене вопрос Николай Иванович.

– Что ты! Что ты! Так все дело испортишь. Вот еще что выдумал! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ты с коридорным держи себя по-прежнему гордо и с достоинством. А то якшаться с коридорным! Подкупать его?

– Ну, так я только прокурору. Прокурору надо дать. Прокурору я осторожно… Как только я увижу, что он клонит речь к тому, чтобы задержать меня в Софии, я сейчас: «Не можете ли вы сделать для меня, как для русского славянина, услугу?.. Ввиду, мол, поворота в Болгарии ко всему русскому, услугу русскому человеку. Есть, мол, у меня сербские бумажки, а их не меняют. Так не разменяют ли их вам?» Вот эдаким манером и подсуну. Он поймет.

– Ну, как знаешь. А только делай уж это в крайнем случае, – согласилась супруга и, окончив укладывать в сундук вещи, легла в постель.

Николай Иванович продолжал ходить по комнате и строить планы завтрашнего свидания с прокурором. Через несколько времени он остановился перед постелью жены и сказал:

– Глаша! Да не уехать ли нам сейчас куда-нибудь на перекладных? Ведь есть же здесь почта и почтовые лошади. Удерем.

– Это ночью-то? Да ты в уме?! Тогда уж прямо навлечешь на себя подозрение, и тот же коридорный сейчас даст знать прокурору, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да, да… Ведь прокурор-то здесь в гостинице живет, – спохватился Николай Иванович и опять в беспокойстве зашагал по комнате, пощипывая бороду.

– Теперь тебе нужно держать себя как можно спокойнее и веселее, будто бы ничего не произошло и ты ничего не знаешь.