В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Церемония закончилась

После чаю и кофе присутствующих начали обносить фруктами. В двух больших вазах были красиво уложены крупные иерусалимские апельсины, мандарины, груши дюшес и яблоки.

– Боже мой, да мы совсем в гостях у султана! Нам даже и врать не придется, если мы будем рассказывать в Петербурге, что пользовались гостеприимством султана, – сказала Глафира Семеновна мужу, взяв апельсин и очищая его от кожи. – Одно только, что не во дворце он нас принимает.

– Ну а я сегодня буду писать в Петербург Федору Васильичу, так напишу, что мы угощались у султана во дворце, – отвечал Николай Иванович. – Напишу даже, что мы с одним пашой выпили вместе по рюмке померанцевой…

– Как с пашой по рюмке померанцевой? Ты забыл, что мы в Турции, в Константинополе. Ведь здесь вино и водка запрещены по закону. И наконец, с пашой…

Николай Иванович почесал затылок.

– Да… И я-то тоже… Забыл… – сказал он улыбнувшись. – Ну, напишу, что выпили с пашой по чашке кофею и выкурили по трубке. Пусть Федор Васильич рассказывает там всем нашим.

У другого окна две английские леди, одетые в клетчатые триковые платья с необычайно узкими юбками и огромными буфами на рукавах, чопорно кушали вилками с тарелки очищенную и нарезанную на кусочки грушу и лениво переговаривались с пожилым кавалером, очень смахивающим на орангутанга во фраке. Англичанин, спутник супругов по вагону, уничтожил большое яблоко и принялся его запивать прохладительным питьем с вареньем, перепробовав содержимое всех графинов.

Проводник Адольф Нюренберг вертелся тут же.

– Афанасий Иваныч, долго еще султан пробудет в мечети? – спросила его Глафира Семеновна.

– О, наш султан аккуратен и более двадцать минут в мечети не молится, – отвечал тот. – Минут через пять— семь он уже обратно поедет.

И точно, не прошло и получаса со времени приезда султана в мечеть, как с лестницы со ступеньками, покрытыми красным ковром, был дан сигнал, что султан выходит. Какой-то почтенный паша с седой бородкой махнул платком генералитету и придворным, и все опять начали строиться в шеренгу. В шпалерах войска также раздалась команда, и солдаты начали равняться. К лестнице с ковром подали шарабан, запряженный парой лошадей золотистой масти в английской упряжке и без кучера. На лестнице показался султан, сошел вниз, сел в шарабан, взял в руки возжи и, сдерживая лошадей, медленно и совершенно один стал выезжать со двора мечети, кивая кланяющейся ему шеренге пашей и придворных.

При выезде султана за ограду военные хоры грянули турецкий гимн, солдаты закричали приветствие своему падишаху, и он, пустив лошадей рысью, скрылся из глаз публики, завернув за угол.

Сейчас же начали подавать экипажи и генералитету. К каретам султанских жен привели лошадей и стали впрягать их. Когда площадка перед каретами опросталась от стоявших на ней сановников, от толпы халатников в чалмах, поднявшихся уже с колен, отделилось десять – двенадцать человек, и они, вынув из-за пазух какие-то бумаги, бросились к окнам карет султанских жен, протягивая свои бумаги. Но на халатников в мгновение ока налетели заптии и стали их гнать прочь от карет. Некоторых отталкивали прямо в шею, а с одного так заптий даже сбил чалму.

– Вот это так… Вот это ловко! – смеялся Николай Иванович. – Не особенное же здесь уважение к духовенству и к паломникам.

– Турецкие попы и вот эти самого богомольцы, которого собираются ехать в Мекку, самого нахального народ в Константинополе, – отвечал Нюренберг. – Наши дервиши очень нахального, а эти еще больше.

– Чего им нужно? Чего они лезли к каретам?

– Прошенья разного хотели подать султанским женам.

Но вот лошади впряжены, и кареты с султанскими женами стали выезжать за ограду. При отъезде от мечети султанские жены держали себя уже смелее. Они спустили свой тюль с лица на подбородок, так что лица их совсем были видны для наблюдающей за ними публики. А одна из жен даже для чего-то выглянула из окна кареты.

– Пожилые, совсем пожилые! – воскликнула Глафира Семеновна, когда кареты султанских жен проехали мимо того окна, у которого она сидела. – Пожилые и даже некрасивые! Ну, признаюсь, жен султана я себе совсем иначе воображала. Я думала, что они какой-нибудь неописанной красоты, а они самые обыкновенные женщины с обыкновенными лицами.

Николай Иванович дернул жену за рукав и сказал:

– Чего ты кричишь-то? Чего голос возвышаешь! И вдруг какие слова! За эти слова здесь арестовать могут.

– Ну вот!.. Кто здесь понимает по-русски? – отвечала Глафира Семеновна, а сама опешила и прибавила:

– Да ведь я не браню их, а только говорю, что пожилые. Мне казалось почему-то, что султанские жены должны быть самые молоденькие и красавицы. Ну все? Можно уезжать? – спросила она Нюренберга.

– Вся церемония Селамлика кончилась. Пожалуйте садиться в экипаж, – отвечал тот.

Супруги стали уходить из комнаты. В прихожей, получив свое верхнее платье, Николай Иванович сказал:

– Надо бы людям-то дать на чай.

– Пс… Не извольте беспокоиться, – протянул Нюренберг свою руку кверху. – Бакшиш направо, бавшиш налево! Всем дал, все будут довольны, и потом представлю вам самого подробного счет. Об вас теперь здесь все думают как о самого богатого русского генерал.

Когда супруги сходили с крыльца, на площади стояли те самые двухколесные арбы, которые перед церемонией привезли песок для посыпки. Теперь песок этот сгребали и вновь складывали в арбы. Это удивило Николая Ивановича, и он спросил Нюренберга:

– Послушайте, неужели здесь так дорог песок, что его надо сгребать и увозить обратно?

– О, такого красного песок у нас нет в Константинополь. Этого песок привозят из-за двести – триста километров по железнова дорога. А теперь у нас при дворе падишаха везде самый большого экономия.