В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Пилав с серной кислотой

Начали подавать на стол. Турчонок-подросток, с почерневшей уже усами верхней губой, в неизбежной феске и пестром переднике до полу, напоминающем наши малороссийские плахты, подал прежде всего судок с перцем, солью, уксусом и горчицей и поставил его на непокрытый мраморный стол. Затем перед Глафирой Семеновной была поставлена глубокая тарелка с накрошенными на мелкие кусочки мясом, изжаренным на вертеле. Половину тарелки занимали кусочки сочного мяса с вытекающим из них розовым соком, а другую половину неизбежный во всех турецких блюдах рис с луком.

– Постой, постой, – остановил турчонка Николай Иванович. – Ты прежде стол-то скатертью накрой, а потом подавай, – старался он объяснить таращившему на него глаза турчонку жестами насчет скатерти. – Скатерть… Покрыть…

– Здесь, эфендим, скатерти не полагается, – с улыбкой отвечал Нюренберг, сновавший около стола и что-то прожевывающий.

– Как не полагается? Отчего?

– Ни в одного турецкого ресторан не полагается ни скатерть, ни салфетка… Видите, все без скатерти кушают. Такой уж обычай.

Глафира Семеновна брезгливо глядела в тарелку и говорила:

– Зачем же они нарезали говядину-то? Что это? Словно кошке… И рису наложили. Я рису вовсе не просила.

– Мадам, надо знать турецкого порядки… – наклонился к ней проводник. – Если вам они не нарезали бы мясо, то как же вы его кушать станете? В турецкого ресторане ни вилка, ни ножик не подают.

– Еще того лучше! Чем же мы есть-то будем?

– С ложкой… Вот хорошего настоящего серебряного ложка. Здесь все так.

– Дикий обычай, странный. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Будем есть ложками, Глафира Семеновна, – сказал Николай Иванович, подвигая и к себе поданную ему тарелку с пилавом и ложкой. – Ни скатерти, ни салфеток, ни вилок, ни ножей… Будем в Петербурге рассказывать, так никто не поверит.

Он зачерпнул ложкой пилав, взял его в рот, пожевал и раскрыл рот.

– Фу, как наперчено! Даже скулу на сторону воротит! Весь рот ожгло.

– Хорошего красного турецкого перец… – подмигнул Нюренберг.

– Припустили, нарочно припустили… Русский, мол, человек выдержит. Вы уж, наверное, почтенный, сказали, что мы русские?

– Сказал. Но здесь все так кушают. Здесь такого уж вкус. Турки иногда даже прибавляют еще перцу. Вот нарочно на столе перец и поставлен.

– Скуловорот, совсем скуловорот… Боюсь, как бы кожа во рту не слезла, – продолжал Николай Иванович, проглотив вторую ложку.

– И ништо тебе! Пусть слезает. Не суйся в турецкий ресторан. Ну чего тебя понесло именно в турецкий, если есть европейские рестораны! – проворчала жена.

Она все еще не касалась своего кушанья и смотрела в тарелку, пошевеливая ложкой кусочки нарезанного сочного мяса.

– Тут, кроме перцу и чесноку, что-то есть, – продолжал Николай Иванович, проглотив третью ложку пилава. – Оно вкусно, но очень уж забористо. Боюсь, нет ли здесь серной кислоты… – обратился он к проводнику.

– Что вы, что вы, эфендим!.. Кушайте и не бойтесь, – махнул тот рукой. – Тут красного перец, лук, чеснок, паприка, шафран и… эта… как его? Имбирь.

– Ужасно ядовито с непривычки… Конечно, раза три поесть, то можно привыкнуть, потому русский человек ко всему привыкает, но… Фу! – вздохнул вдруг Николай Иванович, открыв рот. – Надо полагать, что вот имбирь-то этот и объедает все внутри. Ведь у меня теперь не только рот горит, а даже и внутри…

– Горит, а сам ешь. Брось… Еще отравишься, и придется мне везти твое мертвое тело из Константинополя в Россию… – заметила ему жена.

– Тьфу, тьфу! Типун бы тебе на язык! Ведь скажет тоже! Но отчего ты сама-то не ешь? Ведь у тебя только жареная говядина и ничего больше, – сказал он.

– Боюсь.

– Да ведь жареная говядина уж наверное без перца. Ты попробуй…

Глафира Семеновна осторожно взяла ложкой кусочек мяса, пожевала его, сказала: «Дымом пахнет» – и, выплюнув в руку, кинула на порог сидевшим там собакам.

К куску бросилась одна собака, потом другая, и произошла легкая трепка из-за куска.

– Нет, я не стану есть, – отодвинула Глафира Семеновна от себя тарелку. – Лучше уж голодом буду… Или вот хлеба поем… Да и сырое мясо. А я не люблю сырого. Я отдам бедным собакам, – прибавила она.

– Оставь, оставь… Тогда я съем… – остановил ее муж. – А пилав очень уж пронзителен. Лучше мы его отдадим бедным собакам. На вот пилав… Тут есть кусочки курицы.

Они переменились тарелками, и Николай Иванович принялся есть жареное мясо. К нему наклонился Нюренберг и шепнул:

– Может быть, рюмочка водочки хотите? С водкой всегда лучше.

– Да разве здесь есть?! – воскликнул Николай Иванович и даже бросил ложку на мраморный стол, удивленно смотря на проводника.

– Русского нет, но турецкого есть. Турецкого мастика… Мастика называется.

– Глаша! Слышишь, водки предлагает выпить. В турецком ресторане водка… – обратился Николай Иванович к жене.

– Да что ты! Послушайте, Афанасий Иванович, – сказала та проводнику, – какая же водка в турецком ресторане и в турецкой земле! Ведь и по закону, по турецкой вере…

– О, мадам, – махнул Нюренберг рукой. – Все это пустого сказки, и турецкого люди теперь так же пьют, как и все, особенно в такой город, как Константинополь. Не пьют так, чтобы всякого видел, но по секрету пьют. Магомет запретил для исламского люди вино, виноградного вино, а мастика – не вино. Мастика – это все равно что вашего русского наливка. Да и вино пьют! – прибавил он.

– Так давайте, почтеннейший, скорей давайте. Велите скорей подать рюмку турецкой водки, – торопил Николай Иванович Нюренберга. – С водкой куда лучше…