В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Люди просто хотят чаю

Когда супруги звонили у подъемной машины, они увидали, что в салоне танцевали под рояль. Англичане были по-прежнему во фраках и белых галстуках, но уже с сильно раскрасневшимися лицами и с растрепанными прическами. Англичанин, знакомый им по вагону, завидя их в отворенную дверь салона, подошел к ним. Лицо его было совсем малиновое. От него так и несло вином. Он вынул из кармана бережно завернутый в бумагу портрет-миниатюру, писанный на слоновой кости, и показал им.

– Кескесе? – спросил его Николай Иванович.

– Une miniature de XVII siècle… – отвечал он и продолжал ломаным французским языком: – Шестьдесят пять франков… Редкая вещь… Мне давеча после обеда один еврей сюда принес. Это портрет кардинала.

– Всякую дрянь скупает. Вот дурак-то! – пробормотала по-русски Глафира Семеновна и вошла в вагон машины.

Свисток – и супруги начали подниматься.

В коридоре их встретила опереточная горничная, вошла с ними в номер и стала помогать Глафире Семеновне раздеваться. Она уже приготовила ей туфли и кретоновый капот, который лежал на постели. Глафира Семеновна отклонила ее услуги и сказала ей, чтобы она пошла и велела приготовить им чаю.

– Как? Так поздно чай? Разве мадам больна? – удивленно произнесла горничная по-французски.

– Вот осел-то в юбке! Мы пришли из театра, хотим пить, а она спрашивает, не больна ли я, что прошу подать чаю, – перевела по-русски Николаю Ивановичу жена.

Тот вспылил.

– Te… Te… Дю те… Чаю! Чтобы сейчас был здесь те! Te и боку де ло шо!.. – топнул он ногой и прибавил: – Вот эфиопы-то!

Горничная скрылась, но вслед за ней явился лакей с бакенбардами в виде рыбьих плавательных перьев и объявил, что теперь чаю подать нельзя, так как кухня и все люди заняты приготовлением ужина по случаю суаредансам, а если мадам и монсье желают ужинать, то в двенадцать часов можно получить ужин из четырех блюд за пять франков.

– Вон! – закричал на лакея взбешенный Николай Иванович, когда Глафира Семеновна перевела ему французскую речь. – Ведь это черт знает что такое! Люди просят чаю, а они предлагают ужин. Мерзавцы! Подлецы! И это лучший английский отель! Нет, завтра же вон из такого отеля! Переедем куда-нибудь в другой. Да и не могу я видеть эти фраки и натянутые лакейские морды! А горничная так словно балет танцует! Пируэты какие-то перед нами выделывает. Два раза сегодня чай требуем, и два раза почему-то его нельзя нам подать!

– Не горячись, не горячись! – остановила его жена. – Тебе это вредно. Сейчас я приготовлю чай… Хоть и трудно это, но приготовлю.

– Как ты приготовишь?

– Чайник у нас есть, чай есть, сахар тоже… Есть и две дорожные чашки. Вода в графине… Сейчас я вскипячу воду в металлическом чайнике на спиртовой машинке, на которой я грею мои щипцы для завивания челки, и заварю чай…

– Душечка! Да ты гениальный человек! Вари, вари скорей! – воскликнул Николай Иванович, бросившись к жене, обнял ее, потрепал по спине и прибавил: – Молодец баба! Действуй!

И вот Глафира Семеновна, переоблачившаяся в капот, занялась кипячением на спиртовой машинке воды. Стук в дверь. Вошедшая горничная в удивлении посмотрела на приготовление кипятку, улыбнулась и сообщила, что если мадам и монсье хотят пить, то можно подать вино и шипучую воду.

– Проваливай! Проваливай в свой кордебалет! – закричал ей по-русски Николай Иванович и махал рукой.

Горничная быстро произнесла «доброй ночи», положила на стол лоскуток бумажки и исчезла. Николай Иванович взял лоскуток и прочитал. На нем карандашом написано по-французски: «Чай и кофе от 8 часов до 10 часов утра, в 1 час дня завтрак, в 6 часов вечера чай, в 8 часов обед».

– Смотрите, пожалуйста, косвенный выговор делают, как смели спросить в непоказанное у них время чай, и прислали письменный приказ, как нам жить следует! Ах, скоты! Нет, вон из этой гостиницы. Ну их к черту! Не желаю я жить по нотам.

Через полчаса супруги пили чай. Николай Иванович с жадностью пил горячую влагу вприкуску и говорил жене:

– И право, так лучше… Какой прелестный чай… Один восторг, что за чай!.. Ведь я у себя в складах и в кладовых, в Петербурге, всегда такой чай пью, чай, заваренный прямо в большом чайнике. Артельщик пойдет в трактир и заварит. Ты и завтра утром, душечка, приготовь такой же… – сказал он жене.

– Хорошо, хорошо. Но каково жить в гостинице первого ранга и самим себе приготовлять чай на парикмахерской машинке!

Через четверть часа Глафира Семеновна укладывалась в постель, а Николай Иванович, продолжая еще сидеть около стакана, принялся писать письмо в Петербург своему родственнику, заведующему его делами. В комнате было тихо, но с улицы раздавался заунывный и несмолкаемый лай собак. Некоторые собаки, не довольствуясь лаем, протяжно завывали. Изредка слышался и жалобный визг собаки, очевидно попавшей в свалку и искусанной противниками.

Николай Иванович писал:

«Добрейший Федор Васильевич, здравствуй! Пишу тебе из знаменитого турецкого города Константинополя, куда мы приехали сегодня утром и остановились в лучшей английской гостинице. Ах, что это за дивный город! Что это за прелестные виды! Сегодня мы этими видами любовались с высоты знаменитой башни Галаты. На башню триста ступеней. Она выше Ивановской колокольни в Москве, и оттуда город виден как на ладони. Глафира Семеновна еле влезла, но на половине лестницы с ней сделалось даже дурно – вот как это высоко! А наверху башни пронзительный ветер и летают какие-то страшные дикие птицы, которые на нас тотчас же набросились, и нам пришлось отбиваться от них палками. Одну я убил. Она так велика, что каждое крыло у ней по сажени. Говорят, они питаются трупами здешних разбойников, которых турки за наказание кидают в море. А башня эта стоит на берегу моря. А морей здесь несколько: виднеется Черное море, и вода в нем кажется черной, виднеется Мраморное, и вода бы мраморная, потом пролив Босфор – и вода голубая, а затем Золотой Рог, и струи его при солнце блещут как бы золотом.