В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

В гостях у Карапета

Супруги, сидя у прилавка, пили чай, и Николай Иванович то и дело похваливал его, говоря:

– Вот это чай… Вот это настоящий чай. Не вакса какая- нибудь английская, скипяченная.

Чай был действительно превкусный, свежезаваренный.

Странно было видеть мужчину, одетого по-европейски, и с ним рядом нарядную даму в модной шляпке, сидевших в лавчонке уличного кафеджи и пивших чай, прихлебывая его с блюдечка. Очень естественно, что прохожие начали останавливаться и с удивлением смотреть на них. Подскочил длинноволосый нищий дервиш в грязном балахоне и с криком «гу-гу» протянул им свою чашечку для сбора подаяния. Просила милостыню черномазая, грязная цыганка, у которой торчал из-за спины ребенок, помещенный в кузовке. Пришли торговцы из соседних лавок и тоже остановились, с любопытством осматривая супругов и расспрашивая о них у стоявшего тут же Нюренберга. Странно было для всех, что люди приехали в щегольской коляске и сидят в такой обстановке. Нюренберг объяснял им, как мог, каприз своих клиентов. Турецкий гортанный говор так и стоял в толпе. Остановился даже проезжавший мимо черкес-всадник и присоединился к разговору.

– Послушайте, Нюренберг, разгоняйте, пожалуйста, публику. Чего это столпились и смотрят, как на зверей каких! – сказал Николай Иванович проводнику.

Тот пожал плечами, но крикнул что-то по-турецки толпе. Кафеджи замахал на остановившихся руками и одного из любопытных даже отпихнул в плечо, но толпа не расходилась, и вдруг из нее раздался русский ломаный говор:

– Здравствуй, господын русскый эфендым! Из Москва прыехалы? Поклон мой, дюша моя, вам! Мы тоже в Руссый были. В Нахычевань были, в Ростов-на-Дону были. Здравствуй, барыня!

Из толпы выдвинулся черный, как жук, усатый пожилой человек с небритым щетинистым подбородком и кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу и к груди. Он был в феске, в жилете и в переднике, запачканном кровью, а у пояса его висел большой нож в чехле.

– Армянин? – задал вопрос Николай Иванович, сообразив при упоминании о Нахичевани о национальности говорящего.

– Арменски человек, – кивнул тот. – Мы мясник, фруктовщик будем. Ходы на час, дюша мой, покупать апельсины. Кишмыш есть, коринка есть. Наша лавка здесь рядом.

– А в самом деле недурно бы купить апельсинов, – сказала Глафира Семеновна.

– Есть, есть, барыня! Хороши портогалы есть. Угощение дадим. Из Москва? – спросил армянин.

– Нет, из Петербурга.

– Знаем Петербург. И там есть арменски люди.

– А вы давно здесь в Константинополе? – начались расспросы.

– Мы настоящий стамбулски арменин есть, а только торговали в Нахичевань и в Ростов-на-Дону. И папенька, и маменька наши из Стамбул.

Супруги допивали чай, а мясник-армянин ждал и расспрашивал их, где они остановились, нравится ли им Стамбул. Он сам спросил себе у кафеджи чашку кофе и не только выпил кофе из маленькой чашечки, но даже вылизал из нее языком всю гущу, оставшуюся на дне. Но вот супруги напились чаю, щедро рассчитались с кланявшимся и скалившим от восторга зубы кафеджи, и армянин повел их в свою лавку, находившуюся дома через два. Вся толпа тотчас же перекочевала за ними. Купили они у армянина апельсинов, миндальных орехов, фисташек. Армянин усадил супругов у себя в лавке и, послав к кафеджи за кофе, стал их потчевать кофе. Отказаться было неловко. Он уже узнал, как зовут супругов, и величал их по имени и отчеству. Николай Иванович спросил в свою очередь, как зовут армянина.

– Карапет Абрамьянц, – отвечал он. – Карапетка… Зовите Карапетка – вот и все.

– С какой стати? Вы купец, я купец. Одного поля ягоды мы. Будем звать и вас по отчеству. Карапет Иваныч, что ли?

– Зачем Иваныч? Папенька мой был Авет.

– Ну, так Карапет Аветыч. Вот что, Карапет Аветыч… – начал Николай Иванович. – Хочу я переехать в другую гостиницу. Не нравится мне там. Очень уж все чопорно там, модно, все на английский манер. Пьют и едят по часам… От такого часа до такого… А в остальное время ни съесть, ни выпить ничего не допросишься. А мы этого не любим, мы люди русские. Нам вот сейчас подавай, когда захотим. А главное, что настоящего чаю там напиться нельзя. Самовара нет. Но это бы еще ничего. А кипятку, подлецы, не дают. Дают теплую воду, а кипятку нет.

– А сколько платишь за комнату?

– Да плата-то черт с ней. Мы не из-за платы. А гостей не уважают, не хотят по нраву потрафить. Платим мы, кажется, двенадцать франков, – сказал Николай Иванович и взглянул на Нюренберга, ожидая подтверждения.

– Пятнадцать, – отвечал тот.

– Фю-фю-фю! – просвистел армянин. – Мы тыбе, дюша моя, за пять франки хорошую комнату найдем.

– Но зато это будет не лучшего отель, а самого простого турецкого хане… – вставил Нюренберг.

– А что ж из этого? Было бы чисто да мягко и чтобы мне этих поганых морд лакейских во фраках не видеть. Словно актеры какие, князей разыгрывающие. Да и постояльцы-то все во фраках. А мы любим попросту, по-домашнему… Нам хоть турецкая, хоть персидская гостиница, но была бы постель почище.

– Да у нас даже и свое постельное белье, и подушки, и пледы вместо одеял есть, если уж на то пошло, – проговорила Глафира Семеновна.

Армянин стоял в раздумье и чесал затылок.

– Хочешь, дюша моя, я тебя у себя за пять франки самая лучшая комната уступать буду? – произнес он, наконец.

– У вас в квартире? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да, у нас в квартыре, барыня. Здесь наверху, над лавком. Ходы на нас посмотреть комната, Николай Иваныч, ходы на нас, барыня, дюша моя…

И армянин потащил супругов к себе в квартиру, находившуюся над лавкой. Нюренберг шел сзади, пожимал плечами и уверял, что для такого именитого господина в простой квартире останавливаться неудобно, потому что нет ни прислуги настоящей, ни ресторана.