В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Русский и турок – друзья навек

Явившемуся слуге были заказаны опять три рюмки коньяку. Тот скалил зубы и улыбался.

– Закажи, дюша мой, для евнух лучше лимонного вода с вареньем. Он лимонного вода будет лучше пить, – посоветовал Карапет Николаю Ивановичу.

– Лимонад? Отлично. Тогда и мы на лимонад с коньяком перейдем, – отвечал тот. – Заказывай, заказывай… Да пусть уж кабакджи-то твой полбутылки коньяку принесет. Так выгоднее будет, оптом всегда дешевле. А супруга – тю-тю… В гарем спроважена. Опасаться теперь некого… – махнул он рукой и улыбнулся пьяной улыбкой, фыркнув носом.

Подъезжали к Канледже, последней пароходной пристани на азиатском берегу Босфора. Вдали синел темным пятном выход в Черное море. Около прохода высились на утесах внушительные турецкие укрепления. Карапет тотчас же указал и на проход, и на укрепления Николаю Ивановичу:

– Видишь, дюша мой? Это вашего руски Черного море.

– Вижу, вижу! Матушка-Русь православная! – восторгался тот. – Вот надо бы перед Черным-то морем русской водочки выпить, да ведь здесь ее на пароходе достать нельзя…

– Нельзя, нельзя. Да ты, эфендим, не туда смотришь.

– Как не туда? Я в лучшем виде все вижу.

Но Николай Иванович был уже пьян и ничего не видел. Глаза его ушли под лоб, и сам он изрядно покачивался на ногах, язык его заплетался. Карапет был тоже пьян, но выглядел бодрее своего товарища. У него только сузились глаза и лицо побагровело еще более.

– Канледже! – закричал матрос внизу. – Канледже! – выставил он с лестницы свою голову в феске, заглядывая на верхнюю палубу.

Еще две-три минуты, и пароход ударился бортом о деревянную палубу и заскрипел своей обшивкой. На верхней палубе стоял слуга с подносом, рюмками и бутылками и кланялся.

– Принес? Отлично! – воскликнул Николай Иванович. – Исправный слуга. За это получишь потом хороший бакшиш. Ну, господин ага, пожалуйте!.. Же ву при, мосье бей… Выпьемте! – обратился он к евнуху. – Мы теперь пьем за Азию. Легонькое… с лимонадцем… Дамское… Даже дамы пьют.

Евнух кланялся, прикладывая руку к чалме и к сердцу, и благодарил, но Николай Иванович не отставал и лез к нему со стаканом. Евнух взял стакан, пригубил из него и поморщился.

– Залпом, залпом, Мустафа Махмудыч… Вот так… За Азию! Люблю Азию!

И Николай Иванович, и Карапет выпили свои стаканы. Евнух еще пригубил и отставил стакан, поместив его около себя на скамейке.

– Эх! А еще дамский кавалер! – крякнул Николай Иванович. – Ну да ладно. Все-таки с евнухом пил и сегодня напишу об этом Василию Семеновичу в Питер.

А пароход отваливал от азиатского берега и направлялся к европейскому, к последней пристани перед Черным морем, где рейс его уже кончается и от которого он должен идти обратно в Константинополь.

Вот и пристань. Стаканы опять наполнены. Перед этой пристанью Николай Иванович уж закричал «ура» и залпом опустошил стакан. Евнух захихикал и тоже пригубил из своего стакана.

На восторженное ура с нижней палубы на верхнюю стали подниматься турки в чалмах, спрашивали, в чем дело, и, получив от евнуха ответ, удивленно осматривали Николая Ивановича, бормоча между собой что-то по- турецки… Слышались слова: «урус… московлу… руссиели». Расхаживающий по палубе в шапке на затылке Николай Иванович стал их приглашать выпить.

– Урус и османлы – друзья теперь, а потому надо выпить, – говорил он им. – Карапет! Переведи.

Армянин перевел. Турки скалили зубы и только улыбались. Но один из них, старик с подстриженной бородой, взял стакан и стал пить. Николай Иванович пришел в неописанный восторг и лез к нему целоваться.

– Карапеша! Друг! Какой человек-то он душевный! Не похоже, что турок! – восклицал он. – Ах, как жалко, что мы их били в прошлую войну! Скажи ему, Карапеша, по-турецки, что я жалею, что мы им трепку задавали.

Армянин перевел. Турок радостно закивал и допил свой стакан. Николай Иванович жал ему руку, увидал четки на руке его и стал их просить на память, тыкая себя в грудь. Турок дал. В обмен Николай Иванович презентовал ему брелок со своих часов с какой-то скабрезной панорамой.

Пароход давно уже шел обратно в Константинополь, заходя на пристани европейского и азиатского берегов. Стаканы то и дело пополнялись. То и дело слышались восклицания: «За Европу! За Азию!» Николай Иванович был уже так пьян, что путал берега и пил «за Азию», когда они были в Европе, и наоборот. Турок не отставал от него и от армянина и был уже тоже изрядно пьян. У пристани Буюкдере он указал на летний дворец русского посольства и пожелал выпить за русских. Когда армянин перевел желание турка, Николай Иванович опять закричал «ура!».

Подъезжая к Константинополю, близ пристани Кендили, турок сидел уже в барашковой шапке Николая Ивановича, а тот в феске турка и называл его Махмудом Магометычем.

Вечерело. Садилось солнце и косыми своими лучами золотило постройки на берегах. Становилось сыро. Евнух давно уже ушел в каюту, но тройственная компания ничего этого не замечала. Карапет и Николай Иванович забыли даже про Глафиру Семеновну, но перед самым Константинополем она напомнила им о себе, и только что пароход отчалил от пристани Скутари и направился к европейскому берегу, показалась на палубе в сопровождении евнуха. Увидав бутылки и стаканы, стоявшие перед мужем, она вспыхнула и стала швырять их в море. Турок разинул рот от удивления и не знал, что ему делать. Видя ее в сопровождении евнуха, он ее принял сначала за турецкую даму и заговорил с ней по-турецки в строгом тоне, но когда армянин объяснил ему, что это жена их собутыльника, умолк и поклонился.

– Глашенька! Глашенька! Матушка! Голубушка! Зачем так строго? – бормотал коснеющим языком Николай Иванович, испугавшийся рассвирепевшей супруги.