В капкане бездушных Монстров. "Белым мелом по стеклу"

ПРОЛОГ

Пролог

— Отвали, я тебе сказала! — мощная ладонь смыкается на моём предплечье, резкий рывок, и, развернувшись, спиной ударяюсь о стену. Удар отдаётся в лопатках тупой болью, а в висках начинает бешено стучать пульс — я чувствую, как кровь приливает к лицу, и от этого становится ещё страшнее: будто сама моя реакция только подстёгивает его.

— Я вижу в тебе до хрена величия. Я собью с тебя эту спесь, сука! — зло рычит мне прямо в лицо. Его дыхание горячее, с привкусом мяты. Глаза тёмные, почти чёрные, и в них нет ни капли сочувствия — только холодная ярость, которая обжигает сильнее крика.

— Да что я вам сделала? — дрожащим голосом задаю вопрос уже обоим, потому что вижу, как к нам подходит Амирхан. Его я боюсь гораздо больше, чем Тима, хотя он, в отличие от Тимерлана, физически ко мне не прикасался ни разу. Амирхан идёт неторопливо, почти лениво, но в каждом его шаге чувствуется власть — будто само пространство вокруг него становится плотнее, тяжелее, и даже воздух будто оседает вниз. Мне совершенно нечем дышать.

— А мне говорили, что Молот зря вливает в дочурку бабло. «Не стать ей актрисой, потому что она — бездарь». А сейчас смотрю на тебя и понимаю — врали всё. — Амирхан говорит спокойным голосом, и это очень страшно. Глаза этого человека бездушны, он только взглядом способен уничтожить, и именно ему я перечить вообще не могу. Внутри всё холодом сковывает. Когда он рядом, меня парализует, и я могу только подчиняться ему. — Не светись тут, Тим. Кто‑нибудь может увидеть. — это Амирхан сказал уже куда более обыденным голосом. Будто речь идёт не о моей безопасности, а о какой‑то мелкой бытовой детали — о том, что не стоит оставлять включённым свет в пустой комнате, например.

— Да похрен.

— Заиграют игрушку, — я прекрасно понимаю, о чём речь. Пока Тимерлан один меня всячески цепляет и унижает. Но стоит ему сказать «фас», показать, что со мной можно обходиться подобным образом, их будет уже не остановить. И по этой же причине я не могу пожаловаться на Багаутдинова. Если другие преподаватели начнут разбираться с Тимом, также все могут посчитать, что я могу быть всё той же игрушкой для битья.

Тут учатся преимущественно богатенькие детки, и то, что всем уже есть восемнадцать, ни черта не делает их взрослыми. Тут все и каждый считают, что им всё дозволено.

Ах да, о чём это я? Не это является главным.

Амирхан! Он директор этого колледжа с недавнего времени, и моя жалоба пройдёт напрямую через него. Соответственно, Тимерлану ничего не будет, только разозлю их обоих ещё больше.

Тим тянет меня вдоль стены прочь от главного входа, и уже буквально через минуту мы втроём через служебную дверь входим в здание. Дверь тяжёлая, металлическая, с глухим лязгом захлопывается за нами, отрезая нас от внешнего мира. В коридоре пахнет сыростью и старым линолеумом, и этот запах кажется мне сейчас особенно гнетущим — будто я попала в какое‑то подвальное помещение, хотя мы всё ещё на первом этаже. Через кухню, по пустующему коридору и на второй этаж, прямо в кабинет Амирхана.

— Пусти, мне больно! — от злости Тим слишком сильно сжал мою руку. Я пытаюсь вырваться, и мне удаётся, точнее, Тимерлан мне позволяет это сделать.

Потираю затёкшее запястье, параллельно пытаясь унять дрожь в теле. Кожа на предплечье горит там, где его пальцы впивались в меня, и я невольно сжимаю руку в кулак, будто так смогу удержать себя, не дать этой дрожи вырваться наружу.

Амирхан проходит к своему столу, опускается в кресло и, вальяжно развалившись на нём, из‑под опущенных ресниц смотрит на меня.

Мне невероятно дискомфортно от его взгляда, буквально до физической боли…

— Я себя чувствую первоклассником, — начинает говорить Тим. Не мне, разумеется, Амиру. — Вот почему её херачить нельзя?!

— Почему нельзя, можно! — я вздрагиваю всем телом, и оба мужчины это замечают, усмехаются. — Но ты получишь от этого моральное удовлетворение?

— Не знаю, я баб бить не пробовал.

— Баб, — едва заметно усмехается директор. — Далеко ей до бабы ещё. Ты посмотри, какая она мелкая, от одной твоей пощёчины сотрясение мозга себе заработает.

— Не похрен ли? — снова усмешка от Амира, но на этот раз более выраженная.

На короткое время повисает гнетущая тишина, они что, сейчас серьёзно? Тишина становится почти осязаемой, плотной. Она давит на уши, заставляет сердце биться чаще, и я ловлю себя на мысли, что боюсь даже дышать слишком громко — боюсь ненароком спровоцировать этих монстров.

Тим делает два шага ко мне, становится настолько близко, что я чувствую жар его тела.

От страха не могу пошевелиться, даже когда Тимерлан неспешно задирает мою футболку, ладонью касается моей кожи, я только вздрагиваю, но по‑прежнему стою приросшая к полу. Под его ладонью кожа покрывается мурашками, и это ощущение — одновременно холодное и обжигающее — пронзает меня насквозь, лишая воли, превращая в безвольную куклу.

— Бить нельзя, — констатирует он, и мне бы выдохнуть, но что‑то мне подсказывает — ещё рано. — Но трахать‑то можно! — от шока открываю рот. Я настолько растерялась, что и не заметила, как Тим стянул с меня футболку, и я осталась в одном только спортивном топике. — Смотри, какие титички, — Тимерлан становится позади меня и обеими руками касается моей груди, поигрывает поочерёдно каждым полушарием.

И только после этого я, наконец, отмираю. Схватив наглеца за руки в попытке прекратить это, я изо всех сил отталкиваю парня. Вот только, что я могу?..

Тимерлан словно и не чувствует моего сопротивления. Его мышцы под моими пальцами твёрдые, как камень, и моё отчаяние только смешит его — в уголках его губ появляется издевательская усмешка, будто он получает удовольствие от того, как я беспомощно пытаюсь бороться.

— Мелкая она, — повторяет Амирхан почти с нажимом. Будто бы не только Тиму говорит это, но и себя убеждает.

По сравнению с Амиром, конечно, я мелкая. Мне девятнадцать, а ему около тридцати пяти, и ростом он очень высокий, такой же высокий, как и Тимерлан, только шире его в плечах, хотя, казалось бы, куда шире?! Амирхан выглядит как человек, который привык, что его боятся. В его осанке, в том, как он держит голову, в каждом движении сквозит уверенность, граничащая с высокомерием. Он словно специально занимает как можно больше пространства, чтобы никто не забывал, кто здесь главный.