В клетке из его рук

Глава 1 "Трупносладкий"

Чемодан матери не закрывался.
Алиса наблюдала за этим с порога спальни, прислонившись плечом к косяку. Красный необъятный монстр, купленный ещё до её рождения, разбух от вещей до такой степени, что молния отказывалась сходиться. Мать — Елена Викторовна, сорок пять лет, заведующая отделением скорой помощи — сидела на чемодане сверху, как наседка на яйце, и пыхтела.
— Да чтоб тебя, — пробормотала она, дёргая язычок молнии. — Алиса, надави сверху.
— Ты туда фен запихнула? — спросила Алиса, подходя ближе и упираясь ладонями в жёсткую ткань.
— Фен не помещается. Я туда запихнула три свитера, хотя в Саратове в апреле плюс двенадцать. Твой отец — идиот, он сказал «бери тёплые вещи».
— Папа — метеозависимый, — машинально ответила Алиса. Она навалилась всем телом, и молния наконец поползла. Зубчик за зубчиком. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Готово.
Мать выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. В свете торшера её лицо казалось уставшим, но живым. Глаза — выцветший васильковый, как у Алисы — скользнули по комнате, проверяя, не забыла ли она что-то ещё.
— Паспорт, билеты, деньги, — перечислила Елена Викторовна привычно, как мантру. — Зарядка, таблетки от давления отцу, его беруши, мои беруши…
— Мам, вы на три дня, — мягко сказала Алиса. — Пять максимум. Ты собралась на полгода.
— На неделю. Восемь дней, если командировка затянется. Елена Викторовна встала с чемодана, поправила халат. — А ты одна. Совсем одна, Алиса. Я волнуюсь.
— Мне двадцать лет.
— Мне плевать. Ты моя дочь. Я буду волноваться, даже когда тебе будет пятьдесят.
Из коридора донёсся шум — отец, Сергей Петрович, инженер-наладчик на заводе химического волокна, выкатывал из гостиной свой чёрный чемодан на колёсиках. Он был собран ещё вчера, потому что отец ненавидел суету. Аккуратный, квадратный, как кирпич. В нём лежали две рубашки, джинсы, ноутбук, блокнот с карандашами и книга детективов — на случай, если «будут скучные вечера в гостинице».
— Сережа, ты взял тёплую кофту? — крикнула мать.
— Там плюс двенадцать, Лена.
— Скажешь мне то же самое, когда околеешь на вокзале.
Алиса вышла в коридор. Отец возился с замком — тот заедал уже третий год, но он упорно отказывался покупать новый чемодан. «Старый друг лучше новых двух», говорил он, хотя этот «старый друг» едва не рассыпался на прошлой неделе прямо на эскалаторе в метро.
— Пап, ты зонт взял? — спросила Алиса.
— В Саратове в апреле не идут дожди, — ответил он тоном, который означал «я забыл зонт, но не признаюсь».
Алиса вздохнула, зашла в прихожую, вытащила из вешалки серый складной зонт и сунула в боковой карман чемодана. Отец крякнул, но не возразил. Поцеловал её в макушку — колючий подбородок, пахнущий табаком и чем-то сладким, возможно, ванильным кофе из утренней турки.
— Слушайся себя, — сказал он. — Дверь закрывай на два замка. Газ не включай без нужды. Из дома после девяти не выходи.
— Я не маленькая, — привычно огрызнулась Алиса.
— А я не молодой. Имею право перестраховываться.
Мать выкатила свой красный чемодан в коридор. Следом — синюю сумку-тележку с документами и ноутбуком. Следом — пакет с едой на поезд: бутерброды, яблоки, два йогурта и термос с чаем.
— Ты в поход собираешься? — спросила Алиса, глядя на багаж.
— Это называется «быть подготовленной к любой ситуации». В отличие от твоего отца, который забывает зонты.
— Я зонт взял! — возмутился Сергей Петрович, забыв, что минуту назад зонт в чемодан клала Алиса.
Такси они заказали на семь вечера. До поезда оставалось два часа, но мать боялась опоздать. Она всегда боялась опоздать. На собеседования, на рейсы, на родительские собрания — всю жизнь. Алиса иногда думала, что именно этот страх, гипертрофированный, почти панический, держал мать на плаву все двадцать лет работы на скорой. Когда ты боишься не успеть, ты всегда успеваешь.
В прихожей началась традиционная суета последних пяти минут. Мать искала телефон, который лежал у неё в кармане халата. Отец застёгивал ремень, хотя ремень был застёгнут. Алиса стояла у порога, обхватив себя руками, и чувствовала странное, незнакомое щемящее ощущение в груди.
Не грусть. Не страх.
Предчувствие.
Она списала его на то, что остаётся одна в трёхкомнатной квартире на целую неделю. Это будет странно. Тишина. Никто не спросит «что на ужин». Никто не включит телевизор на полную громкость в новостях. Никто не будет ходить босиком по коридору в два часа ночи за стаканом воды.
Тишина. Пустота. Свобода.
Или клетка.
— Так, — мать наконец надела пальто, поправила воротник. — Слушай меня внимательно. Если что-то случится — пожар, затопление, ты упала и сломала ногу — звони в 112. Второй номер — тётя Света из сорок пятой, я её предупредила. Третий номер — мы, но мы будем на совещаниях, можем не взять трубку сразу. Не паникуй. Всё будет хорошо.
— Всё будет хорошо, — эхом повторила Алиса.
Отец обнял её по-медвежьи, коротко, сухо, но сильно. Так он обнимал её всегда перед долгими расставаниями — будто боялся раздавить, но не мог удержаться.
— Закрывай дверь на цепочку, — сказал он уже из лифта.
Лифт ухнул вниз. Алиса стояла в дверях, глядя, как сменяются цифры этажей: 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом — тишина.
Она закрыла дверь. Повернула ключ два раза. Накинула цепочку. Проверила замок на балконе — заперт. Задвинула засов на входной двери, тот самый, который не использовали с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать.
Квартира задышала по-другому.
Без родителей дом меняет дыхание. Становится глубже, размереннее. Слышно, как тикают часы на кухне. Как капает вода из плохо закрытого крана. Как гудит холодильник — не переставая, тяжёлым басом, похожим на чей-то храп.
Алиса прошла на кухню, налила себе чай. Села за стол, глядя на пустой стул напротив. Обычно там сидел отец с газетой. Или мать, проверяющая отчёты.
Сейчас там сидела пустота.
Она не заметила, как стемнело за окном. Апрельский вечер — липкий, серый, без луны. Фонари зажглись, но их свет едва пробивался сквозь кроны старых тополей, посаженных ещё в восьмидесятых.
Алиса вымыла чашку, повесила полотенце сушиться. Прошла в гостиную, включила телевизор — только для фона. Голоса ведущих, смех за кадром, реклама стирального порошка. Белый шум, чтобы заглушить тишину.
Она уже почти успокоилась, когда услышала это.
Скрип.
Тонкий, высокий, как будто где-то в квартире открыли дверцу шкафа. Или половица прогнулась под чьим-то весом.
Алиса замерла. Пальцы вцепились в подлокотник дивана.
Скрип повторился. Теперь ближе. Словно кто-то медленно, очень медленно шёл по коридору — от родительской спальни к кухне.
Она знала, что в квартире никого нет. Знала.
Но инстинкт — тот самый, древний, волосяной — заставил её сжать зубы и не дышать.
Никто не прошёл. Тишина вернулась, но она стала другой. Не пустой. А населённой.
Алиса медленно повернула голову в сторону коридора.
Дверь в кладовку — та, что напротив ванной — была приоткрыта.
Она отчётливо помнила, что закрыла её час назад, когда убирала пылесос.
И сейчас из темноты кладовки на неё смотрела не просто тьма. Тьма была слишком густой. Слишком плотной.
Слишком живой.
Алиса не пошла проверять. Она сидела на диване до полуночи, включив все лампы в комнате, и смотрела на эту дверь, не моргая.
Ей казалось, что оттуда пахнет. Слабо, почти неразличимо. Но если принюхаться — чем-то сладковатым и тошнотворным. Тем же запахом, который стоял в подъезде после того, как вынесли труп соседа из пятьдесят второй. Пять лет назад. Она была ребёнком, но запомнила навсегда.
В два часа ночи Алиса наконец заставила себя встать, подойти к кладовке и захлопнуть дверь. Ручка была холодной. Слишком холодной для апреля.
Она заперла кладовку на ключ. Ключ положила под подушку.
Засыпая, она слышала, как в пустой квартире кто-то дышит.
Не она.
Кто-то ещё.
Она решила, что это просто нервы. Что завтра будет легче. Что родители вернутся через неделю, и всё станет как прежде.
Но прежде уже не будет. Потому что в ту ночь, когда она закрыла глаза, в кладовке открылась дверца вентиляционной шахты.
Та самая, которую никто никогда не открывал.
За ней была не пыль. И не трубы.
Был выход в подвал.
А из подвала можно было попасть куда угодно. Например, в квартиру напротив. Или за стену. Или под кровать.
Только Алиса об этом ещё не знала.
Она спала. И ей снился чужой дом. Огромный. Красивый. С белыми колоннами и коваными воротами.
В том доме её уже ждали.