В когтях судьбы

Часть первая. Глава 1

- Докладывай, — приказал я, не дождавшись приветствия.
- Состояние мальчика тяжёлое, смею предположить, что он пил воду из родника. Всё бы обошлось, если бы там не застряла лошадь, которая отравляла её своими фекалиями и постоянно баламутила воду. Да и питание за всё время было скудным и полным кислот от ягод и яблок. Всё это послужило причиной диареи и рвоты, истощило организм и обезводило его. Сейчас мы стараемся делать всё, чтобы он пришёл в себя, но постоянный понос и рвота не дают задержаться воде в организме, а лихорадка не спадает. Прошло больше суток с тех пор, как его нашли, и по моим подсчётам, он в таком состоянии уже третий день…
- Мне не интересны ваши предположения и подсчёты! – перебил я его. Лекарь дрогнул и со страхом посмотрел на меня. – Ему становится лучше?
- Нет, генерал.
- Он единственный, кто пережил нападение, и нам необходимо выяснить почему. Делайте всё возможное, отвечаете головой! Вы меня поняли?!
- Да, генерал. – я махнул рукой, и лекарь, поклонившись, вышел из палатки.
Буду честен, скорее всего, мы мало что сможем узнать от мальчика даже с магом разума. Детская память и мысли сумбурны, а процедура вытягивает силы, и понадобится время, чтобы он восстановился и смог пережить вмешательство мага. И стоит признаться самому себе, что не только долг перед королём руководит моим желанием во что бы то ни стало сделать всё, чтобы он остался жив. Что-то было в его измученном болезнью и чумазом лице такое, что тронуло мою мёртвую душу.
После крика рядового я слез с лошади и побежал к берёзе, под тенью которой было найдено «тело». Мух было бесчисленное множество, видимо, поэтому его и приняли за мёртвого. Однако тут они пировали не над кровью и ранами, а над остатками болезни… Ребёнка так ослабило постоянная рвота и понос, что он был не в силах отойти подальше от своего ночлега, а в последующем даже снять штаны. Тысячи мёртвых детей я видел по пути к этой поляне, а этот полуживой ребёнок как надежда, надежда на то, что и в моей душе есть частичка жизни, которая, подобно упрямому и хрупкому ростку, сможет вырасти в бесплодной почве, оставшейся после огненного вихря, сметавшего всё хорошее на своём пути.
Из-за пелены воспоминаний меня выдергивает блеск камня, отразившего свет свечей, освещавших палатку в этот вечер. Оранжевый самоцвет, продет через обычную бечёвку наподобие знака веры, которые носят поклоняющиеся Луне или Солнцу в зависимости от того, какое из небесных светил считают божеством. И мало кто знает, что на камешек чуть больше ногтя большого пальца взрослого человека возможно жить безбедно до старости и ещё внукам оставить наследство. Знал ли об этом мальчик, с шеи которого я снял кулон сразу же, как понял, что это не застывшая смола? Или семья, которая так беспечно разрешила носить его в виде украшения, не видя отличия. Все знают об этом камне, но даже не вся верхушка элиты, купающаяся в роскоши, видела камень, посредством которого заключаются важные торговые сделки между правителями дружественных королевств. И что уж греха таить, деревенский житель точно не смог бы предположить, что за редкий камень носит на шее мальчишка.
В сокровищнице каждого королевства есть подобные драгоценности, а уплата за сделку не всегда успевала достичь казны и бывало оседала в карманах воров и разбойников, которые знали, что воруют и на что идут. Несмотря на преследование государством, некоторым всё же удалось исчезнуть, прихватив с собой «обеспеченное» будущее. На черном рынке можно найти покупателя этой королевской реликвии, но продавать, а тем более хранить её дома, – опасно, если ты, конечно, не головорез, держащий в страхе королевство, или самоубийца.
Теперь уже не имеет значения, как камень оказался в руках у крестьян, имеет значение сообщать ли об этом королю. Я знаю его достаточно хорошо, но разрешит ли он оставить камень владельцу или заберёт в казну? Ведь это не просто разменная монета, а символ власти. Конечно, он предложит компенсацию, в этом я не сомневаюсь, но не лучше ли дать мальчику самому решить, что с ним делать, когда вырастет…
Почему я об этом думаю? Ведь ещё не понятно, выживет ли он. Мне нужно сейчас всецело заострить внимание на насущной проблеме, а я уже который час строю планы в отношении чумазого мальчика. В самых глубоких недрах своей раненой души я решил, что, если он сможет выкарабкаться из лап вездесущей ночи, я возьму опеку над ним. Мне нужно о ком-то заботиться, чтобы не потерять ту искру, которая зажглась во мне, чтобы дальше жить, а не продолжать своё бренное существование, на автомате есть, не чувствуя вкуса пищи, спать, потому что Солнце уступило место Луне, дышать, чтобы не уподобиться самоубийцам и не совершить грех, идя добровольно в Тьму. И теперь жизнь мальчика и моё существование связаны незримой нитью. Приказывая лекарю лечить его, я в то же время доверял ему свою жизнь. Понял ли я это сразу? Нет, я понял это, когда приказ сорвался с моих губ. Насколько это долго?
Несмотря на переживания, въевшиеся в мою душу подобно пятну красного вина на белоснежной скатерти, я не могу показывать истинных чувств. Как всегда, холоден, расчётлив и непоколебим, пример для солдат, готовых на подвиги ради моей похвалы и к вечной Тьме ради моего доброго слова под мокрой землёй братских могил. Вызывает ли гордость такая преданность армии? Вызывала… до сегодняшнего дня. Солдаты, находящиеся под моим руководством, всегда знали, что будут накормлены, одеты, вылечены и награждены, по справедливости. Вся провизия, поступающая в распоряжение поварам, одежда, способная согреть в холод, доспехи и, конечно же, оружие контролировались мной лично у проверенных фермеров, кузнецов и портных. Никакой гнили в овощах, вонючего мяса, порченной насекомыми крупы и муки торговцы не смели поставлять — с ворами тоже разговор был короткий. Хлеб, где долгоносиков было больше, чем муки, каши из поражённой болезнями крупы и, конечно же, мясо, с вкусовыми качествами которого мог поспорить мой кожаный ремень, — всё это я испытал на своём желудке; а не годящуюся для долгих походов одежду и обувь, тупое и хлипкое оружие — на себе, когда был простым солдатом. Пожалуй, меня не любят только сынки богатых родителей, решившие построить военную карьеру, ведь для меня не важна наполненность семейного хранилища, и только доблесть и отвага заслуживают поощрения. Я всегда забочусь о своих солдатах и дорожу своей репутацией.
Заботился… до тех пор, пока лучшему лекарю своей армии не поручил лечение одного мальчика, а не солдат. Сколько рядовых этот самый лекарь смог бы спасти, если бы всё его внимание не было направлено на одного больного? Десять, двадцать или пятьдесят? Но этот мальчик важный свидетель… Если бы…
Восемь пленных нам удалось захватить с нечеловеческими усилиями и большим количеством потерь, и пока от них не узнали ничего, совершенно ничего. Они источают только агрессию, не спят, не едят, бьются в кандалах как дикие звери, норовя укусить всякого, кто проходит рядом. Никакой членораздельной речи, только рычание, звериный оскал и покрытые пеленой ярости глаза. Живые мертвецы с тёплой кровью и неимоверной жаждой убивать. Остаётся ждать мага разума, которого я запросил сразу же, поняв что допрос ни к чему не приведёт, и по моим подсчётам он должен подъехать утром.
Русрак – королевский маг разума, один из немногих, кто обладает этим даром, или проклятием – это с какой стороны посмотреть. Он может заглядывать в память людей и пытать их ум, вызывая адскую боль или страх, смотря какова цель; мимолётное касание или поиск в памяти интересующих сведений вызывает у испытуемого потерю энергии, которая с удивительной быстротой перетекает в мага, продлевая ему жизнь. Это опасные люди, их действия контролирует сам король, им строго-настрого велено носить одежду, скрывающую все части тела, которыми они могут прикоснуться ненароком к человеку. А выдаёт этот дар отсутствие пигментации: белая кожа, волосы, худощавое телосложение, острые черты лица и самое жуткое – красные радужки глаз. Живут они дольше обычных людей, убивают вынашивающую их женщину при рождении, напитавшись её энергией, не зная меры; иногда, не успев появиться на свет, погибают сами. Людей, обладающих таким даром, очень мало, и все они находятся на службе у короля. При появлении ребёнка с такими способностями его сразу же отправляют на воспитание и обучение к другому магу, который растит его и наставляет на путь истинный, а после сделает и преемником после своей смерти. Нет строгих запретов на общение с оставшимися родственниками либо на создание собственной семьи, но, как правило, родственники побаиваются такого чада, а противоположный пол страшится умереть в смертельных объятиях. Они опасны в мгновение прикосновения и зависимы от них…
Мои размышления прерывает откидывающийся полог палатки, внутрь заходит долговязая фигура в плаще — тот, о ком я вспоминал последние несколько минут.
— Доброй ночи, Генерал Барр! — поприветствовал меня Русрак. Казалось бы, обычное приветствие, но из его уст оно звучит как шипение змеи, медленная, размеренная речь, говорящая о его высокомерии и пренебрежении ко времени, которого у него больше, чем у всех нас.
— Не такая уж и ночь добрая, но я рад, что вы так скоро приехали.
— Я выехал сразу, как получил послание от гонца. Ехал, не останавливаясь, и готов приступить прямо сейчас.
Ну конечно, видимо Русрак давно не подпитывал свою энергию и теперь ему не терпится получить дозу, подобно зависимым от макового молока. Я тоже нетерпелив и желаю поскорее разгадать загадку безумства пленных.
— Да, пожалуй, не стоит тянуть, пойдемте, пленные находятся за лагерем.
Выйдя из палатки, мы вместе с ним и парой моих стражников направились через лагерь. Густой дым от костров и солдаты, ведущие громкие разговоры у огня, сопровождали нас на протяжении пути. Каждый прожитый день для них — праздник, порой я завидую им и вспоминаю свою молодость, когда также сидел возле костра после сражения и радовался, что не я сейчас лежу в сырой земле, не мои крики слышны из палатки раненых и не я был тем, чья кровь засохла на чьем-то мундире подобно грязи.
— Что вы можете рассказать о пленных, Генерал? — спрашивает Русрак.
— Они не боятся боли, не принимают пищу, за всё это время, что находятся в плену, не сомкнули глаз, бьются до последней капли крови и падают, когда рана несовместима с жизнью. Нам не удалось вытянуть из них даже слова… Впрочем, сейчас всё сами увидите.
Пройдя лагерь и приближаясь к палатке с пленными, я увидел выбежавшего оттуда солдата, зажимающего рукой шею. Через сомкнутые пальцы текла потоком кровь, казавшаяся черной из-за недостаточного освещения факела. Секунду спустя за ним выбежал еще один солдат и стал звать лекаря, стражники, охранявшие палатку, тоже засуетились и стали помогать раненому. Мы ускорили шаг, но, дойдя, уже поняли, что жить на этом свете раненому осталось несколько вдохов, которые он уже не старался совершать, ослабший после потери крови. Остекленевшие глаза смотрели вверх, не видя красоты летнего звездного неба, отсутствие куска плоти на шее, откуда уже тонкой струйкой сочилась кровь всё медленнее, медленнее и медленнее…
— Что произошло, солдат?! — оторвавшись от зрелища ухода во тьму, наконец смог спросить я.
— Мы принесли воды этим скотинам, поили их. Уильям подошел слишком близко, и эта тварь укусила его…