В космосе нет звука

В кружке в моих руках с шипяще-булькающими всхлипами трепыхается жидкость неопределенного цвета, и я впервые вижу, чтобы смешанное с водой не̵ж̵и̵в̵о̵е̵ было настолько подвижным.

Сашенька грозно [почти грозно] сводит брови на переносице, шумно захватывает ноздрями весь доступный воздух, чтобы воссоздать образ оскорбленной девы. У неё большие нефритовые глаза, как у кошки, страшно красноречивые: я ясно вижу в них обиду, когда она советует мне заткнуться.

– Просто пей, будешь храброй, как, – она размахивает ладошками, раздраженно подбирая подходящего супергероя.

Мы отвлекаемся: в стену громко бьются и несколько раз бросают, перебрасывают крупную упругую вещь – это у соседей. Мужской голос охрипше кричит заковыристые маты, женский не отвечает, хотя мы давно уже раскрыли, что он не один. Это цикличная сцена, она почти одинакова каждый раз и даже имеет примерные начало и конец – где-то с часу и где-то до трёх. Утром я встречаю мужчину на лестничной клетке, он курит и смотрит в окно на бессонный проспект, вежливо улыбается и говорит: «здравствуйте».

— И вы здравствуйте!

Однажды он подарил нам помидоры, вырастил их на даче: стоял на пороге с широкой седой улыбающейся физиономией и пакетом томатов, наш добродушный сосед-насильник.

Снова смотрю на Сашеньку, на её лице – спокойствие стоиков.

— Иисус, — подсказываю я.

— Да ну его, — морщится Саша, — он был слишком добрым.

Она выхватывает кружку из моих рук и делает большой глоток, зажмурившись, словно от этого зависит её жизнь. Я жду, что будет дальше, но ничего не происходит — ни кашля, ни театрального содрогания. Саша просто стоит, жмурится, а потом открывает глаза и равнодушно сообщает:

— А вообще, если хочешь, можешь быть Железным человеком.

Я не хочу. Но кружку беру и пью, не задумываясь, потому что сашенька смотрит на меня, как на нечто очень упрямое, что всё ещё можно исправить.

За стеной снова что-то глухо ударяется об пол. Пауза. Мужской голос уже не кричит, а бормочет, оседая. Кажется, сцена близится к концу. Мне кажется, что я тоже оседаю, и Сашенька понимает это первой.

— Ну что, Железный человек, пошли курить.

Она берёт меня за руку, и её пальцы ледяные.

Мы выходим на лестничную клетку, где пахнет табаком и холодным бетоном. Саша щёлкает зажигалкой — огонёк отражается в её нефритовых глазах, будто в глади тёмного пруда.

— Ты заметила? — она делает затяжку, задумчиво разглядывая меня в полутьме. — Они сегодня закончили раньше.

Я киваю, прислоняясь спиной к перилам. Внизу кто-то поднимается, шаги ровные, неторопливые. Мы уже знаем, кто это.

На площадке появляется наш сосед с седой улыбкой и неизменной сигаретой в уголке рта. Он останавливается, смотрит на нас, чуть склоняя голову набок.

— Девочки, опять не спите?

— Опять, — подтверждает Саша.

Он кивает, затягивается, а потом вдруг протягивает мне небольшой полиэтиленовый пакет.

— Картошка, с огорода. Сорт хороший, рассыпчатый.

Я беру пакет, ощущая сквозь плёнку шершавую поверхность клубней. На языке крутится что-то — шутка, благодарность, нервный смешок — но Саша вдруг говорит:

— А ваша жена где?

Он замирает, моргает.

— Спит, наверное, — отвечает, неопределённо усмехаясь.

Я не знаю, как именно он смотрит на нас в этот момент. Знаю только, что в горле у меня пересыхает, а рука с пакетом слегка дрожит. Саша гасит сигарету, наступая на окурок носком ботинка.

— Спит, — повторяет она.

Он ещё раз кивает — как будто мы только что договорились о чём-то важном, о чём-то, что никому из нас не нужно проговаривать вслух.

Потом разворачивается и уходит вниз, растворяясь в темноте подъезда.

Мы остаёмся одни. Я всё ещё сжимаю в руках пакет с картошкой.

— Это уже второй раз, — говорит Саша.

— Что второй?

Она смотрит на меня, чуть щурясь от дыма.

— Второй раз за месяц, когда он появляется здесь один.

Я молчу. Смотрю вниз, туда, где исчез наш добродушный сосед-насильник.

Картошка в руках вдруг кажется тяжёлой.

Мы остаёмся на лестничной клетке ещё какое-то время — курим, молчим, думаем. Я держу в руках пакет с картошкой и пытаюсь вспомнить: а когда я в последний раз её ела? Наверное, в детстве, когда мама варила её в мундире и подавала с солью и маслом. Потом картошка исчезла из моей жизни, как исчезают из неё некоторые люди — сначала постепенно, а затем окончательно.

— Саш, — я перебираю пальцами шуршащий полиэтилен. — А если она и правда спит?

Она поворачивается ко мне, выдыхает дым.

— Возможно, — соглашается, но в её голосе нет уверенности.

Я вспоминаю, как несколько дней назад слышала, как там, за стеной, в три ночи разбилось стекло.

Вспоминаю глухие удары, рваный женский голос.

Вспоминаю, как утром встретила его на лестнице — седого, улыбающегося, с привычной сигаретой в уголке рта.

Он сказал мне «здравствуйте».

И я ответила: «И вы здравствуйте».