В машине с бывшим

Глава 12

Солнце, нагло пробиваясь сквозь щель штор, тычется в лицо настойчивым, тёплым поцелуем. Рассвет… кожей ощущаю его трепетное дыхание, шёпот обещаний нового дня. Золотая заря медленно, лениво багрянит горизонт, и я, лениво открыв глаза, едва всё осознаю, тут же вскакиваю и мчусь к окну, чтобы лучше разглядеть пейзаж.

Онежское озеро… сердце подпрыгивает, замирает в груди от восторга, готовое вырваться наружу. Вода, идеально гладкая, словно отполированное зеркало, отражает пылающее небо, будто кто-то выплеснул расплавленное золото, и оно застыло, превратившись в нереальную красоту. Перламутровые облака, сытые и ленивые, томно дрейфуют в вышине, предвещая невероятный день.

Не могу это пропустить!

Резко разворачиваюсь, кидаюсь к стулу, где вчера небрежно бросила вещи. Лихорадочно, торопливо натягиваю на себя джинсы, свитер. Словно самое дорогое сокровище, беру фотоаппарат и на цыпочках, чтобы не разбудить Андрея, несусь в гостиную. На плечи набрасываю парку, но молнию застёгивать некогда, да и ботинки… к черту ботинки! Сую в резиновые тапки – слава богу, не тряпичные – и вылетаю на улицу, гонимая вперёд неудержимым порывом.

Как любой уважающий себя фотограф, я следую важнейшей из заповедей – не упустить идеальный свет.

Бегу, спотыкаюсь, ощущая ледяной ветер на щеках, и ищу, жадно рыская взглядом, лучший ракурс. Замечаю крохотную пристань, припорошенную девственно чистым снегом. Двигаюсь к ней, опускаюсь на корточки, ощущая, как сугроб пробирается под джинсы, обжигая кожу. Но сейчас мне плевать. Сердце бешено колотится в груди, а затворы камеры щелкают, словно отбивая ритм моего возбуждения, отчаянно пытаясь поймать ускользающее волшебство: вот робкие, первые лучи солнца ласкают спящие сосны на другом берегу, окрашивая их вершины в багряный, вот он уже отражается в озере, множась тысячами огненных искр.

Солнце поднимается выше, жарче, заливая всё вокруг своим всепроникающим светом. Замираю, блаженно вдыхая морозный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие, но эта боль – сладостная, непередаваемая свежесть. Восторг пронзает меня, от кончиков онемевших пальцев до макушки, вытесняя все мысли, оставляя только чистое, первобытное восхищение. В этот миг я – часть этого мира, его дыхание, его кровь. Ощущаю неуловимую связь с каждой снежинкой, с каждой сосной, с каждым лучиком света.

Но реальность, безжалостная и каварная, напоминает о себе довольно скоро: тапочки ещё десять минут назад превратились в маленькие хлюпающие аквариумы, и ноги заледенели. Если ещё больше здесь пробуду в таком виде, то наверняка заболею. Значит, пора домой. Но ничего – я уже поймала в объектив столько красоты, что потом отбирать устану.

С этими мыслями я, умиротворенная и счастливая, возвращаюсь в тёплое шале.

Едва переступаю порог, меня тут же окутывает аромат свежезаваренного чая. Чайник на плите, потрескивая, испускает клубы пара, словно сигнализируя о своем героическом служении. Одна из деревянных лавок у стола отодвинута – значит, Андрей уже проснулся.

В этот самый момент, словно материализовавшись из моих фантазий, он выходит из спальни. Влажные, блестящие волосы небрежно зачёсаны пятернёй назад. Черная футболка плотно облегает его мускулистое тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Серые спортивные штаны завершают этот нарочито небрежный, но дьявольски привлекательный образ.

Его взгляд мгновенно сканирует меня. Замечает мокрые гостевые тапочки, прилипшие к ногам джинсы, предательски выдающие мою утреннюю авантюру. И… начинается.

— Ты так ходила на улицу? – в его голосе слышатся стальные нотки.

Я беззаботно пожимаю плечами, но приличия ради проговариваю:

— Вчера, помнится, мы договорились о перемирии, а не о том, что ты будешь играть роль заботливой мамочки.

Он закатывает глаза, молча поворачивается ко мне спиной и уходит в спальню. Слышу, как он что-то ищет. Через минуту Андрей возвращается с маленьким пакетиком ибупрофена в руке. Без единого слова вкладывает его мне в ладонь.

«Синдром наседки, во всей красе», – бормочу я себе под нос и, чуть громче говоря «спасибо», пытаюсь прошмыгнуть мимо него.

Андрей резко притягивает меня за талию, и всё внутри замирает. Я чувствую, как его руки обхватывают меня, как он прижимает моё тело к своему. Кожа горит сквозь тонкую ткань футболки. Вдыхаю аромат его волос, смешанный с терпким запахом геля для душа и едва уловимой мятной свежестью зубной пасты. Этот запах всегда сводил меня с ума.

В мгновение ока – я не успеваю даже пикнуть – он подхватывает меня на руки и усаживает на столешницу. Взгляд обжигает. Андрей выхватывает из моих пальцев этот, мать его, пакетик с порошком, и без колебаний высыпает его в кружку с дурацким оленем. Заливает кипяток, добавляет немного холодной воды из графина, чтобы я не обожглась.

Вот же ж заботливый…

Он ставит кружку прямо передо мной, нависает сверху, как беркут над добычей, и прожигает взглядом, несомненно ожидая капитуляции и повиновения. Его глаза – тёмные омуты, в которых я тону без остатка. В них – вызов, страсть, и ещё что-то, что заставляет кровь кипеть в венах.

– Андрей, это перебор, – выдыхаю я, пытаясь сохранить лицо. – Мне не шестнадцать, хватит этого цирка. И эти… ухаживания… попахивают садизмом, знаешь ли.