В нежных клешнях Рака

ГЛАВА 11. Фиона

Рак слушает чужие истории так, будто проживает их вместе с человеком. Для него это живые воспоминания, в которых он ищет смыслы, уроки и отражение своей души. Он хранитель памяти: бережно складывает услышанное в своё внутреннее “досье сердца”. Для Рака чужая история может стать подсказкой, предостережением или тихим светом на его собственном пути.

По дороге вдоль набережной проносится машина. Из её открытых окон играет та же музыка, что я слышала в клубе. Ковыляя на каблуках, следом за Алексом, я спускаюсь к реке. Позади остается застеклённая галерея с памятниками эпохи Возрождения и Художественная академия. В голове возникает диссонанс. В том помпезном здании люди строят из себя просвещённых, восторгаются искусством, а рядом, под мостом, пахнет тиной и грязным тряпьём. С чего я взяла, что все бомжи уже давно живут в хостеле и получали горячую еду в социальных центрах? Я замираю, и в нерешительности переступаю с ноги на ногу. Чуть поодаль несколько бродяг уже спят под картоном, бессвязно бормоча во сне, другие греют руки над разведённым огнём в старом искорёженном ведре.

Алекс живо сооружает сидушку на кирпичах из какого-то тряпья, о чистоте которого я стараюсь не думать. Затем складывает в металлическом тазу три полена, поливает их чем-то, по запаху я угадываю керосин, и поджигает их. То, как он со сноровкой и знанием дела всё устраивает, догадываюсь, что делает это регулярно. Я бы так не смогла.

— Почему вы оказались на улице? Почему? И как тут…ну.. можно жить? — спрашиваю, усаживаясь на только что сделанный табурет из кирпичей.

— А не слишком ли много вопросов? — бормочет бродяга. — Хотя скрывать мне нечего. Работал на текстильной фабрике. От зари до зари. Двадцать пять лет. Выходной в воскресенье и двадцать один день отпуска. Жена моя красавицей, между прочим… была. А сейчас я свободен, живу, где хочу.

Он поднимается, принимает несколько театральную позу и кивает в сторону светофора на мосту:

— Видела тот столб, где эти трое окружили тебя? Там десять лет назад разбился мой сын.

В его глазах блестит злость:

— Вот, жена-то от меня и ушла. Говорят, замуж вышла, уехала куда-то на север. Всё началось постепенно. Сначала пил, обвинял всех вокруг и перестал ходить на работу. Жить стало незачем. Однажды ко мне в дверь позвонили. Предложили выкупить долги. Я был в равнодушном отчаянии. Согласился. В итоге они просто оставили меня на улице. Так для нас с Лаки, — потрепал верного пса Алекс, — началась вольная жизнь.

— Так вы тоже работали на текстильной фабрике?

— А ещё кто?

— Моя сестра, — мой голос дрогнул. — Ровно год, как её больше нет.

Пёс посмотрел на хозяина преданными глазами и жалобно заскулил.

— Ну, ундина, теперь твоя очередь… — старик дотронулся до моих волос, я отпрянула.

Он зашикал на меня, как мать ласково дует в лоб испугавшемуся ребёнку, словно хотел меня успокоить:

— Ты что подумала? Вон, какие глаза испуганные. Шесть лет до женщины не дотрагивался. Упаси Господи! Не бойся. Я ведь одной ногой в могиле. Имел в виду, твоя очередь изливать душу.

— Не знаю с чего начать, — я вытерла слезу.

— Мне всё равно, под какую сказку засыпать. Время у тебя до утра много. Давай с самого начала.

Дед зашуршал плёнкой, укладываясь на кровать из картона. Накрылся пледом, громко зевнул. Лаки, старая шилонская овчарка, расположилась рядом, бросая на меня печальный взгляд. И я начала рассказ…

Джорджио — моя первая любовь. Мы вместе выросли. Вернее, я родилась на год позже него. Видимо, первая наша встреча состоялась, когда мы лежали в колясках. Иначе чем объяснить тот факт, что я не помню дня, когда его не знала. Зато хорошо помню, как всё детство он издевался надо мной. До сих пор не понимаю, как меня угораздило в него влюбиться?! Ни одного дня не проходило, чтобы я не лила из-за него слёз. По разным причинам: за несколько секунд он мог разрушить мой замок на песке, после того, как я часами строила его под палящим солнцем. Он ставил мне подножки, истерично смеялся, как только я падала в мокрую траву, пачкала свой особый наряд для воскресной службы. Когда мы немного подросли и у него появилась рогатка, он выстрелил из неё в воробья. Только моим он сказал, что это была я, отчего я получила наказание от матери — час на коленях в тёмном чулане.

Я, конечно, тоже не робкого десятка, и не оставляла его проделок без ответа. На следующий день, как вышла из чулана, он летел с лестницы, — слегка хихикнула я воспоминаниям, — Разбил себе нос и отколол передний зуб. А я так испугалась за содеянное. Мать снова посадила меня на два часа на колени в чулан. До сих пор помню её презренный взгляд. И я будто замёрзла в своих чувствах к ней. Может, именно в тот момент что-то во мне надломилось. Я стала бояться разговаривать, когда вокруг много людей.

Какое-то время мы не виделись с Джо. А потом он перешёл в нашу школу и снова спросил, не жалею ли я о содеянном. Я промолчала, потому как правда была ужасной: нисколечко!

Потом мы перешли с ним на эсэмэс-дуэли:

«Сегодня ты особенно невыносима, пучеглазая!»

«От тебя ли я это слышу, конопатый?!»

«Во всём виновата ты сама, пучеглазка!»