В нежных клешнях Рака

ГЛАВА 15. Фиона

Раку помогает справиться с горем его умение проживать чувства до конца, не пряча их. Слёзы для него — не слабость, а очищение. Его исцеляет время, забота близких и маленькие ритуалы памяти: хранить фотографию, посадить дерево, зажечь свечу. Раку важно почувствовать, что любовь не исчезла, а лишь изменила форму — и тогда душа обретает покой.

Наблюдая за энергичной и уверенной в себе матерью, я была убеждена, что она справилась с горем и нашла способ жить дальше. Ещё несколько дней назад мать со смехом рассказывала за ужином, что возобновила уроки живописи, и, судя по тому, как хвалит её преподаватель, который также присутствовал за столом, у неё неплохо получается рисовать с натуры.

Но то, что я наблюдаю сейчас, заставляет меня в этом усомниться. Как только священник удаляется, мать делает шаг к могиле сестры, спускается на колени. Плачет. Потом и вовсе ложится, громко причитая, подгребая землю руками. Отец, который держится изо всех сил, напоминая мне многолетний кипарис, нагибается, пробует её поднять, жалобно повторяя: «Офелия, душа моя! Не надо, пожалуйста».

Я всхлипываю, достаю из сумочки носовой платок. В этот момент появляется Джо. Он подходит к отцу, кладет ему на плечо руку. Потом опускается к матери, помогает ей встать, что-то тихо внушая. Она слушается его, но не сводит стеклянного взгляда с фото Эрики. Потом резко разворачивается и бросается в его объятия. Когда мать немного успокаивается, Джо передает её отцу. Родители отправляются всё по той же аллее в сторону кладбищенской церкви.

Джо печально улыбается. На его щеках выступают так любимые мной ямочки. Я прижимаюсь к нему, не смея поднять глаза. Надеюсь, Эрика не будет ревновать.

Предательские слёзы успели замочить его чёрный костюм, из-под которого выглядывает белая рубашка. Джо кутает меня в своё тёмно-серое пальто и вздыхает. Мы все были готовы к этой годовщине, но не к тому состоянию, которое накрыло нас всех. Как и в тот день, когда позвонили с фабрики и сообщили, что Эрики не стало. Уткнувшись носом в его плечо, я на несколько мгновений отдаюсь во власть запаха мускатного ореха и грейпфрута какого-то гламурного парфюма. По внешнему виду Джо вряд ли можно принять за вдовца. Но прошёл год. Он имеет право жить дальше. Хотя, сколько помню, он всегда был эстетом.

— Погоди! — он высвобождает руку, в которую я вцепилась, ища поддержки, и достает из кармана зажигалку, чтобы снова зажечь потухшую лампадку.

Я перевожу взгляд на родителей. Они останавливаются на полпути от церкви. Отец принимается отряхивать мамин чёрный плащ. Она нервно жестикулирует в ответ и они снова медленно двигаются по дорожке. В голове всплывают слова психолога о том, что, на самом деле, потерю близких мы начинаем осознавать несколько месяцев позднее, а то и лет. Я вновь провожаю взглядом родителей. Какие бы отношения нас не связывали, не хотелось бы, чтобы это состояние разрушило их почти тридцатилетний брак.

— Послушай, я был у адвоката, — Джо проговорил это почти шёпотом, хотя мы остались одни. Родители не хотели никого видеть из друзей — ни своих, ни Эрики, ни коллег, ни родственников. — Карризи собираются выкупить самый большой супермаркет в городе. Я считаю, что и мне надо поднять сумму страховки.

— Хочешь сказать, что тебе не хватит их денег на склеп с монументом? Сестра была бы рада превратиться в Бетти Риццо, пусть даже в камне.

В его глазах я сперва читаю непонимание. Но мгновение спустя его лицо сияет:

— Да! Склеп. Разумеется. — откашлявшись, Джо переводит тему разговора: — А ты-то как? Я встретил Фабио. Он рассказал о вашем расставании. Чуть не влепил ему из-за тебя!

— Только отцу ничего не говори. — Меня добивает то, что Джо уже об этом узнал. — Не сейчас. Хочу это сделать сама.

— Разумеется, — он убирает соринку с рукава и с подозрением смотрит на меня. — Ты мне хотела что-то рассказать?

Я сглатываю, чтобы подавить досаду:

— Не знаю, Джо, нужно ли Эрике всё это: склеп, памятник, страховка.

— Фиона, ты видела свою мать несколько минут назад? Хочешь, чтобы это сошло им с рук?

— Разумеется нет. Но при чем здесь деньги? Они всё равно не вернут Эрику. Что в таком случае справедливость, Джо? Ты знаешь?

— Забрать у них деньги. Деньги — это власть. Я хочу лишить их силы.

— А я думала, что ты хочешь узнать, кто убил Эрику и за что.

— Это и так ясно.

От резкого тона, по спине бежит холодок, я отвечаю:

— Только не мне! Поэтому я решила найти доказательства вины Карризи.

— Оставь это дело отцу, как раз в его компетенции.

— Мне кажется, что он сейчас не может это сделать. — Меня коробит, что он не спрашивает, как я собираюсь это сделать.

Наш разговор заходит в тупик. Мне начинает казаться, что материальная сторона вопроса интересует Джо больше всего и от этого становится противно. Словно опомнившись, Джо, не сводя глаз с фотографии Эрики, чересчур эмоционально спрашивает:

— Не пойму, почему ты вбила себе это в голову?

В тон ему отвечаю:

— Перестань! Просто не понимаю, почему мы так уверены в их виновности.

Вместо ответа Джо крепко берет меня за руку, сжимает до боли и тащит в противоположную сторону кладбища, где я ещё ни разу не была. Что на него нашло?! Там располагались колумбарии. Джоджи что-то высматривает, подводит меня к одному из них.