В Новый Год без изменщика

1.4

Я подхожу к печке, приоткрываю поддувало. Огонь лениво шевелится, будто неохотно признаёт мои права. Явно нужен ещё воздух. И терпение. Снимаю перчатки, берусь за кочергу. Разговоры отступают, остаётся только шорох углей и моё дыхание.

Кое‑как, но печка сдаётся. Сначала норовит снова задохнуться, потом обиженно плюётся искрами, потом — вдруг, будто передумав, — начинает рычать ровнее и теплее. Я закладываю поленья, тщательно подбирая самые сухие. Дверцу прикрываю не до конца, чтобы тяга не пропала, и сажусь рядом на табурет, чувствуя, как в лицо мне идёт жар.

Но всё равно холодно. Холод сидит внутри, в пустоте дома, в его углах, где лежат старые тени. Одеваю вторые носки, натягиваю на себя бабушкин плед — тот самый в зелёно‑синих клетках, от которого пахнет мылом и деревом. Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к лавке, смотрю на огонь. Он завораживает, но всё равно неуютно. Потому что уют — это не только тепло. Это ещё кто‑то, кто скажет: «Ну, наконец‑то».

В голову, как назло, возвращается Антон. И не потому что хочу — потому что мозг любит навязчивые картинки. Как он, например, стоял у кухни, лопал виноград и говорил, не глядя: «Ты же понимаешь, это всё… недоразумение». И как я ему верила тогда, потому что мне хотелось верить. Я беру телефон, чисто чтобы проверить часы. Он сразу же оживает полем красных точек — missed calls, сообщения. «Ты где?», «Мы можем поговорить?», «Ты не так всё поняла». Читаю первое, стираю. Второе — стираю. Пальцы движутся автоматически, как будто вытирают пыль со стола.

Смотрю на значок сети. Полоски уверенные. Чёртова цивилизация. В этом есть и плюсы, и минусы. Могу, например, заказать доставку пиццы до деревни? Наверное, нет. Зато могу увидеть то, чего лучше бы не видела.

Лента открывается сама собой, стоило только подумать. И первое, что я вижу — лицо Леры, обрамлённое фильтром с блёстками. Она смеётся в камеру, на заднем плане явно чья‑то кухня. Привычная. За Лерой — знакомая лампа, стул. И это комбо меня, казалось бы, ещё не должно сбить. Но следующая сторис — удар. Лера сидит на чьих‑то коленях, камера дергается, смеётся тот самый голос. Они целуются. Не дружески, не случайно. Так, как целуются те, у кого нет сомнений. Его рука на её спине, её пальцы у него в волосах. Я замираю...

Пальцы вжимают телефон так, что тот может треснуть. Я ничего не пишу. Я даже не закрываю сторис сразу — смотрю, как будто это сериал, который я ненавижу, но всё равно досматриваю до конца, чтобы убедиться, что сценарист окончательно сошёл с ума. Следующее видео — бокал, блёстки, ёлка в углу — конечно, ёлка у них уже стоит. Подписано: «Готовимся к праздникам». Стикер с поцелуем. Я закрываю ленту и кладу телефон экраном вниз, как будто он — источник холода, и если его не видеть, то он перестанет светиться этой мерзкой правдой.

Ну вот и всё. Ни о какой «оклеветали» речи быть не может. Не чья‑то «она сказала» или «ты не так поняла». Я даже не знаю, что больнее — то, что он, или то, что она. Растягиваю плед до подбородка, чувствую, как глаза наполняются водою и тут же высыхают из‑за жара печки, и смеюсь — коротко, зло и пусто.

Вот и зачем он сейчас писал? Чтобы удержать нас обеих? И откуда он писал? Из ее спальни? Да как так можно то?!

Тепло от печки уже выбрало себе дорогу и медленно карабкается по комнате: сначала толстый стол, потом стены, потом потолок. С полок на меня глядят чашки, которые пережили много чая. Под лавкой — коробка с нитками, спицы торчат, как отпугиватели от глупости. Я встаю, прохожу по дому — так легче, когда не сидишь на месте.

Решаю начать обживаться. Набираю воду из колонки во дворе, на стол кидаю хлеб, который взяла с собой, кусок сыра, достаю банку варенья — малина у бабушки, кажется, всегда удавалась. На секунду кажется, что этот дом ещё умеет меня утешать.

Снаружи сочится ранний вечер. Зимой темнота приходит без стука, как непрошеный гость. Я задвигаю щеколду, проверяю окна — в щели уже кто‑то напихал вату, видимо, в те годы, когда мы ещё тут жили постоянно. Вешаю куртку рядом с печкой, сапоги ставлю на коврик — пусть обсохнут. И вот, наконец, позволяю себе выдохнуть.

Праздники. Смешное слово. В городе оно пахнет шампанским, бензином, салатами и чужими голосами. Здесь оно пахнет снегом, дымом и тишиной.

Я беру телефон снова — не чтобы проверять, а чтобы выключить. Держу пальцем на кнопке, смотрю на экран, как будто он может передумать. Но он — вещь. А вещи не передумывают. Щёлк — и тьма. У меня есть печка, которая ещё побурчит, но согреет. У меня есть руки, которые могут неправильными способами развести огонь. И у меня, оказывается, есть стойкость, чтобы не бежать туда, где меня не ждут.

Ну всё. Он точно козёл. Не оклеветали, не недоразумение. А я — точно встречаю праздники в этой деревне. Со своим огнём, своими мыслями. И, может быть, с чужой случайной улыбкой через дорогу — но это уже потом. Сейчас — я, печка, ночь и снег. И этого достаточно. Пока что достаточно.