В Новый Год без изменщика

Глава 2

Просыпаюсь от такого удара, будто кто‑то ладонью шваркнул по крыше. Не сразу понимаю, где верх, где низ, и где я вообще нахожусь: одеяло сползает, я рефлекторно хватаюсь за край кровати — и соскальзываю на пол. Лбом упираюсь в коврик, сжимаю зубы от боли и нелепости, и первая связная мысль: неужели печь рванула? Но печь как раз угрюмо сопит, как старушка, остывая после ночи, и не может так громыхнуть. Тогда что? Вторая мысль — снеговая лавина. Но слишком уж резкий и тяжелый звук, будто кто‑то вывалил пол‑леса мне на голову.

Я срываюсь на ноги, путаюсь в рукавах свитера, пока пытаюсь натянуть валенки, понимаю, что без штанов — и, чертыхаясь, вскакиваю в первые попавшиеся джинсы. Дверь тяжёлая, как всегда с утра: за ночь влажное дерево набухло, и мне приходится упираться плечом, чтобы отодрать закисшую щеколду. Холод валит в лицо, в глаза брызжет белый свет, и на какое‑то мгновение я действительно верю, что на меня рухнула зима целиком, с небом и облаками, потому что перед крыльцом вместо знакомой дорожки — сплошная зеленая кудрявая стена. Снежная белизна и темно‑зеленые иглы, запах смолы такой плотный, что кажется, его можно языком слизать с воздуха.

Ель. Огромная, тяжелая, ухоженная. Её макушка упруго уткнулась в крышу и съехала по шиферу вниз, отвалив один лист и погнув водосток; нижние ветки распластались по моему палисаднику, вдавив сугробы. Ветер шевелит ветви, на меня сыплется снеговая и хвойная пыль, и из‑за этого падает странное, праздничное, неуместное ощущение. В канун праздников мне на дом рухнула ёлка. Прекрасно. Спасибо, вселенная.

В воздухе, кроме смолы и мороза, есть ещё один запах — нагретого металла и солярки. Я оборачиваюсь на звук, и понимаю: конечно, не сама же эта красавица прилетела. Чуть поодаль, на улице, стоит трактор, на прицепе — ободранное, мокро блестящее бревно, к которому цепью ещё привязана толстенная верёвка, как удавка, сорвавшаяся с добычи. На снегу широкая борозда, по ней ель и скатилась ко мне, и там, где борозда обрывается, у моего крыльца — накатанный вал, следы толпы ног. Двое мужиков в ватниках и ушанках топчутся, переминаются. Один — краснощёкий, в сапогах, с сигаретой в уголке рта — нервно машет руками, видимо, объясняя что‑то невидимому начальнику, второй, помоложе, держит телефон у уха.

— Да я тебе говорю, она сорвалась! — орёт краснощёкий не в трубку, а в воздух, и роняет пепел на снег. — Лёд, уклон... Да крепили мы! Крепили! — и вдруг замечает меня. — Ой… — Он мнётся, разворачивается целиком. — Хозяйка, это… Вы не пугайтесь. Мы сейчас всё… Это не по нашему желанию…

Я стою, обнимая себя за плечи, и чувствую, как с волос на воротник медленно капает растаявший снег. Голос звучит чужим, ржавым.

— Что происходит? — спрашиваю я, и взгляд сам собой упирается в разбитую отбортовку крыши. — Почему эта… штука у меня во дворе?

— Так это… — молодой убирает телефон от уха, мимически извиняется. — Мы в посёлок везём, на праздник. Большая ёлка, как попросили. Тут по прямой через деревню легче, чем по тем воротам, — он кивает в сторону коттеджей, откуда видно торчком верхушки скатных крыш, — там охрана не пустила габарит, мы… Ну короче, решили через Коктевку, тут с горочки и... — он сглатывает. — Канат лопнул. Серёга сказал: выдержит, а он как треснул — и её подкатило к вам. Мы сейчас… Оттянем, вернём. Не переживайте. И за забор, и за всё… Извините.

Праздник упал. Так и есть. Настоящий, с люминариями из крепких мужиков, с трактором вместо Санты и подарком в виде погнутой водосточной трубы. Меня вдруг начинает колотить — то ли от холода, то ли от того, что смех срывается где‑то внутри, и я удерживаю его, потому что смеяться с этими двумя сейчас — значит расплакаться.

— Чья ёлка? — спрашиваю машинально. — Кто попросил?

— Лариса Сергеевна, — почти с облегчением отвечает краснощёкий. Кажется, он рад, что может назвать имя, будто это перекинет его вину на другого. — С крайнего дома, в посёлке. Ну, у них там… — он машет рукой неопределённо, как будто «у них там» объясняет многое: огни, деньги, привычка, что мир подстраивается. — Сказали повыше, понаглядней, чтоб прямо как в кино. Мы же не знали, что… — он снова теребит сигарету.

Я моргаю. Лариса Сергеевна. Крайний дом. Где‑то там, за пустырём, бело и ровно, как зубы в рекламе, торчит забор, и дом с панорамными окнами действительно с края. Там же живёт он. Максим.

— Не трогайте пока, — говорю я резко, когда краснощёкий что‑то бурчит про «сейчас вытащим». — Если потянете — ещё больше мне дом сломаете. Крыша и так…

Они переминаются. Молодой поднимает телефон опять, явно кому‑то звонит.

— Слушайте, — говорит он в трубку. — Тут такое… Она на дом… Да. Ну вы чего, сами увидите, приходите.

«Приходи». Конечно. Сюда, по сугробам, сейчас прибегут глянуть на свою коллаборацию с зимним лесом. Я глубже кутаюсь в шарф, вслушиваясь в внутренний звон подсознания: ты хотела тишины? Получай.

Я захожу обратно на секунду — проверить, что внутри. В доме пахнет всё той же смолой, печкой и чуть‑чуть дымом: то ли из‑за того, что я распахнула дверь, тянет, то ли потому, что где‑то в щели печи всегда живёт чад. В углу качнулась настенная полка, и с неё съехала ложка; на столе подпрыгнула и сдалась кружка, расплескав тёмное — там остатки чая, от вчера ещё. На потолке — ни трещин, ни заметных следов. Вздыхаю. Мне вдруг страшно подумать, что дом тоже дышит и устал, как я: выдохнул при ударе, вздохнул обратно, и теперь молчит, наблюдая, как мы будем справляться.