В Новый Год без изменщика

2.2

Я стою, как на параде, только вместо строя — тошнотворный блок из тревоги и адреналина, и всё внутри дрожит от пустяков: от того, что холод подбирается под свитер, от того, что от еловой смолы пальцы липкие, от того, что чужие люди в моём дворе, и от слова «наша». Их ёлка. Их ошибка. И моя крыша.

— Девочка, — женщина протягивает ко мне руки, как будто может согреть просто касанием. — Меня зовут Лариса Сергеевна. Это Денис Трофимыч. — Она кивает на мужчину, тот молча, сосредоточенно оценивает угол, где шифер загнулся, как сломанный ноготь. — Мы… это наша инициатива. Большая ёлка, дети, гости, праздник. И дурацкая идея везти здесь. Мы всё возместим. Всё отремонтируем, обещаю. У нас уже бригада наготове. Позвоню Саше, он за час привезёт людей. Страховщики, если надо, приедут. Вы в порядке? Нигде не ударились? Головой вы… — она вдруг спохватывается, морщит лоб. — Я вас раньше не видела… Вы тут живёте?

— Живу, — глупо повторяю я очевидное и делаю шаг назад. Мой дом — за моей спиной. Смешно и больно одновременно, что мне приходится обозначать границы на своём же крыльце. — Я в порядке. Наверное. Страшно ударило, но… Жива.

— Простите, — говорит тот, кого она назвала Денисом Трофимычем. Голос низкий, не извиняющийся по привычке, а будто действительно понимающий. — Ребята… накосячили. Но это всё поправимо. Железо выпрямим, шифер положим новый. Если будет протекать — поменяем веранду, всё, что надо.

Мужики из трактора, как студенты на пересдаче, стоят в сторонке и кивают. Взгляд у них виноватый до дерготни. А у Максима — странный. В нём и смешинка, и напряжение, как у того, кто не знает, что сказать, и поэтому ухмыляется по инерции.

— Смешно, да? — сама не понимаю, зачем это произношу. Пожалуй, чтобы не заплакать и не закричать. — В канун праздника на меня падает ёлка. Удобно. Не надо тащить в дом. И наряжать тоже, видите — уже, — я показываю на мерзнущие кружевные кусочки на заборе. — С игрушками.

— Я не над этим, — быстро отвечает парень и тут же, наверное, понимает, как глупо это прозвучало. — То есть… Не важно.

Телефон в кармане вздрагивает, будто кто‑то внутри ощупывает изнутри мой бок. Я чуть не подпрыгиваю, достаю — и вижу на экранчике сообщение от мамы.

«Доча, как ты там? Позвони как сможешь». И вторая строка с сердцем и снеговичком. На секунду мне хочется бросить весь этот сцепленный клубок несчастий и уехать туда, где мама, где горячая борщ, где никто никогда ни на кого не валит ели. Но там меня не ждут. Туда я сама себя не пускаю. Мама только начала свою жизнь налаживать, а я только перестала ей утверждать, что сама справлюсь.

Я пишу ей, чувствуя, как пальцы подрагивают от холода и от смешного остроумия, которое пригодится как броня: "Мам, всё отлично, на меня тут буквально праздник упал!" Смайлик. Снежинка. Нажимаю отправить — и ещё секунду смотрю на экран, как будто он может отогреть. Мама отвечает почти сразу: "Ха-ха, ну вы там аккуратнее с праздниками! Обнимаю!" И мне от этого одновременно теплее и хуже. Я кусаю губу, прячу телефон обратно, чтобы не видеть, как загорается сверху чужая фамилия "Антон" — на секунду кажется, что он тоже решил написать. И мне вспоминается его голос в трубке вчера — требовательный, сухой, раздражённый. И лицо Леры в сторис, и чужой голос, который я всё равно узнала бы из тысячи, даже если бы не хотела. И я отодвигаю эту картинку в сторону, как мы все делаем с неприглядными тарелками на столе.

— Как тебя зовут? — кто-то в этот момент пытается со мной поговорить.

— Аня, — машинально отвечаю я.

— Аня, — Лариса Сергеевна тем временем уже перешла в режим «организатор». — Смотрите, как сделаем. Сейчас ребята аккуратно оттащат крону, чтобы не было давления. Потом приедут наши мастера, оценят кровлю, подлатают, что можно, а завтра заменят полностью повреждённые листы. Если вода попадет, мы просушим, привезём тепловую пушку. Ещё — мы купим вам новый водосток, этот всё равно уже… — она наклоняется, щурится. — Могу я зайти посмотреть, нет ли где‑то течи внутри?

— Не надо, — резко говорю я, сама удивляясь резкости. — Не сейчас. Я… если будет течь, скажу.

Она поднимает глаза. В них нет обиды — только принятие, что я ставлю границы.

— Конечно, — кивает она. — Как скажете. Тогда хотя бы укроем место пленкой, чтобы снег не тянулся. — Она оборачивается к мужикам. — Аккуратно, очень аккуратно. Не толкать в дом.

Мужики закивали, трактор заурчал, цепями заскрежетало. Я инстинктивно отступаю, прижимаюсь спиной к косяку двери, как к дереву, и из этой позиции наблюдаю, как чужие руки и машины осторожно, по миллиметру снимают с моего домика этот нелепый новогодний парик. Ель слегка вздрагивает, словно оживает, и её макушка лениво соскальзывает по шиферу, оставляя ещё одну царапину. Максим вдруг оказывается рядом со мной, я и не заметила, как он подошёл. Он смотрит на мой воротник, на иголки, которые в него вцепились, и протягивает пальцы — как будто хочет снять одну.

— Можно? — спрашивает.

Я переминаюсь. Секунда кажется длиннее, чем эти длинные минуты с ёлкой.

— Сама, — отвечаю, и выдергиваю иголку с хрустом нитки. Он отдёргивает руку и улыбается — на этот раз не насмешливо, а как мальчишка, который получил по пальцам и понял, что сам виноват.

— Вы не хотите пока уйти куда‑нибудь, где потеплей? — предлагает Денис Трофимович, оглядывая мою печь глазами человека, который ничего не боится, но хочет предусмотреть. — У нас в гостевом можно... Или хотя бы зайти на чай. Тут шум, и вы и так… Мы не хотим вторгаться, просто…