В Новый Год без изменщика

2.3

День тянется вязко, как мёд из холодильника. Рабочая бригада приезжает, как и обещали: двое коренастых, в одинаковых комбинезонах цвета свинца, и третий — самый молчаливый, с глазами, которые сразу видят, куда вода любит бежать. Они по-хозяйски поднимаются на крышу, кивают мне через край, будто я тоже крыша и понимаю их язык, укладывают плёнку — прозрачную, как ледяная кора, и прижимают её деревянными рейками. Веранда у меня хрустит, когда они по ней ходят, как старые суставы, но держится. Один из них просит лестницу — я ее еле нахожу в небольшом сарайчике, достаю, и мы вдвоём тащим её: она тяжёлая, как прошлое, и постоянно пытается по дороге зацепить что-то ненужное — ведро, грабли, мой локоть.

В доме я ставлю на плиту чайник, от нечего делать достаю из банки остатки различных варений — вишня, густая настолько, что ложка встаёт. В печке ровно и хорошо: огонь дышит, подмигивает.

Телефон лежит на краю стола и смотрит на меня, как кот: вроде бы молчит, но любой шум теперь — подозрение. Сообщение от неизвестного номера приходит к полудню: "Это Денис Трофимович. Мы привезли металлические планки на водосток и новую трубу. Когда удобно подойти?" Удобно — никогда. Удобно — когда ничего не ломается. Я пишу "Сейчас", потому что тянуть кончик нитки — значит растягивать свитер.

С мужчиной приходит ещё один — молодой, в шапке, натянутой до самых глаз, с татуировкой, выглядывающей из-под перчатки. Они вдвоём ловко и почти ласково снимают мой погнутый водосток, кладут рядом, как больную кошку, которой нужно дать отлежаться. Новый блестит, как всем известное "век бы не видеть", и при этом — красиво. Я этот блеск боюсь: всякий блеск в жизни обычно оборачивался потом царапинами.

— Держитесь? — спрашивает Денис Трофимович. Он не про водосток, я это понимаю.

— Держусь, — отвечаю, и на секунду нам обоим становится легче.

Макс появляется позже, когда уже всё покрыто плёнкой, новая труба стоит на своём месте, а мужчины курят, не выпуская окурки из перчаток. Максим несёт огромную коробку — деревянную, почтовую, с железными уголками. Подходит к моему крыльцу с видом человека, который идёт с белым флагом.

— Это тебе, — говорит, ставит коробку на ступеньку. — Там пушка тепловая и удлинитель. На всякий. Если внутри где-то сыро, можно прогреть. У нас после ремонта осталось. Могу помочь подключить.

Внутри у меня уже что-то прогрето — печка. Но в слове "помочь" есть нечто коварно-тёплое, от которого хочется и отвернуться, и погреться. Я смотрю на его руки — с царапинами возле костяшек, как у мальчишки, который дрался за снежную крепость, и понимаю, что ничего страшного не случится, если в дом зайдёт ещё один чужой предмет — пушка.

— Заходи, — говорю, и меня саму удивляет, как это звучит.

От коробки пахнет сухим металлом и складом, от Макса — морозом и чем-то цитрусовым, лёгким, не навязчивым, как если бы кто-то где-то чистил мандарин. Макс не оглядывается по сторонам демонстративно — не из деликатности, а потому что заняты руки: распаковывает, сплетает удлинитель, ногтем поддевает пластиковую крышку на рулоне плёнки, чтобы закрыть щель изнутри. Я стою рядом и просто не мешаю.

— Ты, кажется, не любишь, когда к тебе приходят с готовыми решениями, — говорит он, ровно, без укола, и вставляет вилку в розетку.

— Я не люблю, когда ко мне приходят, — отвечаю честно. — Но иногда это неизбежно.

— Иногда — приятно, — говорит он так же честно, и тут же делает вид, что, мол, не к месту. — Прости.

Пушка гудит, как улей, но теплый воздух идёт тонкой струёй, и место возле входа, где щель заглотнула кусочек снега, действительно начинает отдавать влагой. Я прикусываю губу — и во рту появляется солоноватый вкус.

— Спасибо, — говорю спокойно, хотя и чувствую себя неуютно.

Он улыбается — на этот раз без мальчишки. По-взрослому.

Макс уходит так же непритязательно, как и пришёл: берет свои пустые руки и выносит их за порог. Дом облегчённо щёлкает дверью, как старик суставом: закрыли — закрыли.

Когда шум уходит, а пушка перестаёт быть главной нотой дня, я вдруг вспоминаю, что у меня есть окна. Из них видно, как вдалеке, ближе к посёлку, ставят ёлку: кран, как журавль, держит зелёную тушу за талию и осторожно опускает на площадку. Мужички снуют вокруг, как муравьи, и от этого не становится менее трогательно. Там же — хлопьями летит музыка: кто-то уже включает колонки, и мелодии, как пёстрые шарфики, цепляются за ветки и срезаются ветром.

Телефон снова моргает — Антон. "Ты где?" — пишет он, как человек, который просто забыл, что у меня теперь есть "где" без него. Я читаю, как читают предсказания на фантиках: без особой веры. Не отвечаю. Воздух в доме становится более густым — то ли от того, что я не ответила, то ли от того, что пушка своё дело делает. Я открываю форточку, и холодный язык уличного воздуха облизывает мне лоб.

К вечеру бригада уезжает, оставив за собой аккуратно свёрнутую, но ненужную мне больше плёнку и маленький мешок деревянных клиньев — "на всякий", сказали.

Вечереет неожиданно — как всегда зимой. В пять у меня уже ночь за порогом и синие квадратики на стеклах. От посёлка тянется свет — не сумеречный, а электрический, уверенный в себе, как взгляд у людей, которые там живут. Я сажусь на табурет у окна и замираю. Мне хочется сказать: «Ну вот, Аня, ты хотела тишину? Держи. Ох, и не привыкла ты к такой жизни…»