В Новый Год без изменщика

2.4

— Справишься, — говорю сама себе и тут же слышу, как это звучит: будто кто-то старше гладит меня по голове. Не люблю, когда меня гласят.

Ставлю чайник — старенький, с чуть подплавленной ручкой, — он вздыхает и берёт на себя работу: шипит, греет, обещает тепло за терпение. Пушка гудит своим, чайник — своим, и из этих двух голосов получается странный дуэт. На подоконнике — пара саморезов, деревянная щепка, забытая кем-то, и тонкая пыль, как мука.

Телефон снова моргает. «Созвонимся?» от Антона. Я смотрю на слово — оно как лыжник: катится с горки, не глядя, что за поворотом. Пишу «Нет» и не отправляю. Стираю. Кладу телефон экраном вниз, как кошку, чтобы не мешалась под ногами.

Снаружи пульсирует посёлок: там дергают гирлянды, пробуют колонки, спорят, на какой песне проверять басы. Время от времени ветер приносит обрывки — «в лесу родилась...» — и обрывает, точно ленточку зубами. Я смеюсь беззвучно: соседний мир живёт, у него свои проблемы — кто повесит звезду, кто купит ещё одну коробку мишуры — и в этом есть какая-то поддержка. Пока там спорят о звезде, меня можно не трогать.

Стук в дверь — осторожный. Как будто не постучали, а осторожно приложили пальцы к дереву. Я вздрагиваю — и злюсь на себя за то, что вздрагиваю. Открываю.

На крыльце — пакет. Серый, строительный, с синим логотипом. На ручке — примороженная капля воды, как бусина. Внутри — пачка батареек, тонкие вязаные перчатки с резиновыми точками, маленький фонарик, два мандарина и записка. «На всякий. М.» Ничего лишнего — ни улыбочек, ни смайликов.

— Не люблю, когда ко мне приходят, — бурчу шепотом и заношу пакет в дом.

Мандарины — холодные, как стеклянные шарики. Я сижу на табурете и остужаю ладони о них, потом нетерпеливо снимаю кожицу. Запах поднимается сразу — солнечный, летний.

Фонарик кладу на подоконник, перчатки — на гвоздик у двери. Батарейки — в ящик, к разнокалиберным винтам и загадочным ключам, от чего они — неизвестно. Записку — туда же.

Пушка негромко переключается на другой режим. Я снимаю носки и ставлю ноги ближе — пятки щекочет поток, пальцы быстро розовеют. За дверью пару раз щёлкает мороз — как в кино, когда фильм заканчивается и пустой зал прожёвывает последние кадры.

На улицу выходит тонкая луна — как кромка ножа, которым вскрывают коробки. Она режет небо на две тёмные половины, и снег под окном блестит, как сахар, которого у меня нет. Я выключаю пушку и решаю, что для сегодняшнего дня достаточно.

Просыпаюсь от стука в дерь. Дом пахнет вчерашней мандариновой кожурой и тёплым металлом пушки.

Кого там еще принесло?

— Анечка? — мягкий, чуть усталый голос Ларисы Сергеевны. — Можно?

Они вдвоём, как всегда: Лариса Сергеевна в тёплом платке и Денис Трофимович — в теплом пальто поверх дорого костюма. Я ставлю чайник — чисто чтобы занять руки — и слушаю, как они раскладывают мне карту ближайших дней: они уедут — на пару дней, может, на три, там дела, проверка. Бригаду для ремонта моего дома наняли, всё согласовано. Максим проследит, чтобы всё восстановили. Он сам предложил.

Слово «Максим» звенит в воздухе, как ложка, которую слишком сильно ударили о кромку кружки.

— Спасибо, — говорю. — Я… не против рабочих. Смета у вас есть?

Лариса Сергеевна оживляется — конечно, есть, всё прозрачно, вот список материалов, вот телефоны. Денис Трофимович кивает: ребята надёжные, они у Иванычей крышу меняли. Максим только присмотрит, чтобы не халтурили, ну и вам же одной тяжело, Аня.

Мне хочется сказать: мне тяжело, когда за меня решают. Но я глотаю эту фразу, как горячую воду — больно, зато согревает решимость.

— Давайте так, — я достаю карандаш и при них пишу в блокноте. — Рабочие приходят с десяти до четырёх. Ключей я никому не даю — я буду дома. Все вопросы — через прораба... — я смотрю в смету, ищу имя. — Через Сергея. Если Максим захочет… присмотреть, пусть присматривает с улицы. В дом он не заходит.

Лариса Сергеевна чуть сбивается в улыбке, как плед со спинки стула. Денис Трофимович хмыкает, уводя глаза: не спорит. Чайник в этот момент вздыхает, ровно, как бы поддакивая.

— Мы всё понимаем, — тихо говорит женщина. — Главное, чтобы вам было спокойно.

Спокойно — как слово, которое обещают и не знают, как именно выполнить. Но я киваю.

День приходит с шумом. Грузовик кашляет у ворот, двор отзывается эхом. Мужчины с железными голосами и руками, пахнущими морозом и машинным маслом, заходят в наш общий воздух. На пороге — Сергей, короткое рукопожатие, список работ: плёнка — на время, потом стекло; отлив — новый; рамы — подшлифовать, пропитать. Всё как надо. За Сергеем — он. В капюшоне, с изморозью на ресницах, с тем самым плечом, по которому можно постучать и услышать звук дерева.

— Доброе, — говорит Максим, не глядя прямо, как будто говорит в бок, к стене. — Я… постою. Если что — я здесь.

— Если что — через Сергея, — повторяю, как в книжке по технике безопасности: «Не стойте под грузом». И отхожу вглубь, навстречу кромешному уюту: домашним мелочам, которые знают меня поимённо.

День завязывается движением. Дом поёт своими старыми досками, когда по ним идут чужие подошвы. Молоток отбивает ритм — не марш, а скорее сердцебиение, только вынутый наружу. Я чай ставлю на крыльцо в термосе — «Ребятам», пишу маркером на кружке. Лезвия стеклореза поют тонко, почти как шинка браслета о стол. Сергей заглядывает время от времени: