В объятиях ненависти. Попытки любить.

Пролог

Кайл.

Есть старая, почти святая истина: родители всегда знают своих детей лучше, чем те знают себя сами. Им виднее, что для нас правильно, а что — нет. Им понятнее наши желания, наши страхи, наша суть. Может быть, так оно и бывает в хороших семьях. Но я, Кайл Торн, вырос в очень хорошей семье — и, тем не менее, никогда не был в этом до конца уверен.

Потому что если бы мои родители действительно меня понимали, они бы давно осознали простую вещь: Ариэла Восс — не милое личико к семейному альбому. Не одаренная девочка, которой все восхищаются. И даже не подруга детства, с которой просто не сложилось.

Ариэла Восс — это вечная заноза в заднице. Лично моей.

Ариэла Восс не должна была стать частью моей жизни на постоянной основе. Она как песок в часах — вроде бы полезная деталь механизма, но если сыпется не туда и не тогда, хочется разбить всё к чертям.

Для всех остальных она просто Ари. У неё легкий характер, если ты не я. У неё светлая улыбка, если ты не я. Она умница, отличница, папина дочка и мамин пример для подражания — «смотри, Кайл, как Ари старается, как Ари рисует, как Ари разговаривает со старшими». Бла-бла-бла. Сколько я это слышал — хоть отбавляй.

Для меня же она — хроническая мигрень в человеческом обличье. И если вы думаете, что это преувеличение, значит, вы никогда не знали настоящей Ари.

Мы росли в одной орбите, как две случайные луны у одной планеты. Но, к счастью или к несчастью — время так и не показало, — гравитация нас так и не свела. Мы вращались врозь, сталкивались, разлетались и снова возвращались на круги своя, потому что судьба, видимо, считала это забавным.

А началось всё задолго до того, как я научился злиться осознанно.

Наши отцы познакомились еще в университете, когда у обоих не было ничего, кроме амбиций и дешёвого растворимого кофе в пластиковых чашках. Они держались друг за друга, как два скалолаза, сорвавшиеся в одну пропасть. Потом были свадьбы — почти одновременно. Потом — жёны, которых они тут же подружили. Потом — дома по соседству, потом бизнес, потом уверенность, что так будет всегда. Семьи Торн и Восс стали почти одной большой фабрикой по производству воспоминаний.

Всех, кроме нас с Ариэлой.

Я прекрасно ладил с её старшим братом Диланом — он был и остается моим лучшим другом. С ним можно было говорить о настоящем: о футболе, о дурацких закоулках школьных коридоров, о том, как не сойти с ума от домашних заданий. Дилан был моим якорем в этом семейном союзе. А вот Ариэла всегда оказывалась за бортом. Не потому, что я её отталкивал — хотя, возможно, так и было. А потому, что между нами словно отсутствовал нужный провод. Мы говорили на разных частотах. И никто так и не смог нас перенастроить.

Отцы стали бизнес-партнерами — как назло, или как надо, не знаю. Поэтому мы виделись не только на днях рождения и шашлыках в их доме. Мы встречались на светских мероприятиях, на корпоративных ужинах, на зимних катках и летних пикниках. Всюду, где я хотел бы быть один или хотя бы с Дилом, меня настигала она. С бантиком, с косичками, с гордой книжкой под мышкой.

Говорят, в раннем детстве мы были лучшими друзьями. Так уверяют наши матери, которые с умилением достают старые фотоальбомы и тыкают пальцами в размытые кадры: «Смотрите, как обнимаются! Смотрите, как вместе строят замки из песка!» Якобы я таскал её на руках, а она делилась со мной печеньем. Якобы мы спали в одной кровати во время семейных выездов и вместе смеялись над глупыми мультфильмами. Возможно, так оно и было. Но тот Кайл, которого я помню, никогда не был дружен с той Ари, которую знаю сейчас. Я этим историям не верю. Или не хочу верить. Потому что слишком хорошо помню, какой стала наша общая жизнь после того, как я пошёл в школу.

Тогда Ари было около пяти. Дилан и я пытались одолеть букварь: твёрдые и мягкие знаки казались вратами в ад, а азбука — испытанием на прочность дружбы. Ари всё ещё жила в своём розовом мире, населённом куклами с оторванными головами, выдуманными королевствами и полным отсутствием домашней работы. Проблема была не в этом. Проблема — в её манере появляться именно тогда, когда я меньше всего был способен на терпение.

— Кайл, поиграй со мной, — говорила она, появляясь в дверях моей комнаты в самый неподходящий момент.

— Не сейчас, — отвечал я, не отрываясь от прописей.

— Но ты всегда говоришь «не сейчас».

— Потому что всегда не сейчас.

И я, вместо того чтобы объяснить пятилетнему ребенку, что у меня нет времени и сил, срывался на крик. Потому что устал. Потому что букварь не лез в голову. Потому что она была вездесущей и чужой одновременно.

Я не помню, когда впервые сорвался на крик. Но помню её лицо после — испуганное, обиженное, мокрое от слёз. Она убегала к маме, я получал выговор, а через час всё повторялось по новой. Это был замкнутый круг из детской жестокости и детской обидчивости, и ни один взрослый не смог его разорвать.

Родители до сих пор считают, что именно оттуда и пошла наша взаимная неприязнь. С того самого окрика. С той первой трещины. Может, они и правы. Но я не могу винить себя маленького. Ариэла всегда была приставучей до невозможности.

И бесит сейчас. Сильнее. Глубже. Иначе.

Ариэла росла, но не менялась в главном — она по-прежнему была ходячей катастрофой. То опрокинет антикварную вазу, на которую её мать копила полжизни. То поругается с мальчишкой из соседнего дома до такой степени, что тот приходит с отцом разбираться. То потеряет фамильное кольцо, и весь дом встаёт на уши — обыскивают каждую щель, пока находка не обнаружится в кармане её же куртки.

А мне приходилось расхлебывать. Мне и Дилану. Потому что «вы старшие, вы отвечаете». Потому что «Ари маленькая, вы должны её беречь». Потому что «семья Торн и Восс не должна ссориться из-за пустяков».

Только вот я никогда не считал эти пустяки пустяками.

Мы росли. Менялись школы, увлечения, рост, тембр голоса, количество друзей и врагов.