В объятиях повелителя пустыни

Глава 12

Следующие несколько дней стали для Изабеллы испытанием на прочность в новом, изощрённом амплуа. Её жизнь превратилась в череду тщательно спланированных выходов в свет. Первая публичная прогулка по базару в окружении охраны и под прицелом дюжины камер. Первое посещение благотворительного фонда, где она должна была улыбаться детям и раздавать подарки. Каждое её движение, каждое слово, каждый взгляд подвергались немедленному анализу и тиражировались в прессе.

Карим был всегда рядом. На людях внимательный, галантный, иногда позволяющий себе лёгкую, почти интимную фамильярность: его рука на её пояснице, его взгляд, полный мнимого обожания. Он был идеальным актёром. И она училась у него, училась скрывать страх за улыбкой, дрожь в руках — под складками платья, вопросы в глазах — под опущенными ресницами.

Но за этими спектаклями начали проступать контуры чего-то настоящего. Однажды, возвращаясь с очередного мероприятия в лимузине с тонированными стёклами, он, глядя в окно на проносящийся город, вдруг сказал:

— Они видят сказку. Они не видят, как у тебя дрожит рука, когда ты берёшь микрофон.

Изабелла, уставшая до изнеможения, не сдержалась:
— А ты видишь?

Он повернул к ней голову. Маска на мгновение спала, и она увидела ту самую усталость, что была и в её душе.
— Я всегда вижу, потому что моя рука дрожит точно так же.

Это было мелочью, почти ничего не значащее признание. Но оно разрушило очередную стену между ними.

Ещё одним неожиданным союзником стал Камиль. Мальчик, теперь имевший официальный доступ к «любимой тёте Изабелле», буквально светился от счастья. Он таскал её по дворцу, показывая свои секретные места — потайные ниши, откуда можно было подслушивать, заброшенный фонтан в дальнем углу сада, «пещеру» из свисающих ветвей ивы.

Именно Камиль однажды привёл её в небольшую, солнечную комнату с мольбертами и запахом красок.
— Это мамина комната, — сообщил он как ни в чем не бывало. — Папа говорит, что она любила здесь рисовать.

Изабелла замерла, чувствуя, что вторгается на священную территорию. На мольберте стоял незаконченный портрет Карима — более молодого, с менее усталыми глазами, но с той же стальной демонстративной позой.

— Она умерла, когда я был маленький, — без тени печали сказал Камиль. — От болезни. Папа больше не женился. До тебя.

Он посмотрел на неё своими огромными, серьёзными глазами.
— Ты тоже уйдёшь?

Этот прямой, детский вопрос поразил её в самое сердце.
— Я... я не знаю, Камиль.

— Папа говорит, что ты особенная. Что ты останешься. — Он уверенно взял её за руку и потянул к мольберту. — Нарисуй что-нибудь. Мама хотела бы этого.

И она осталась. Рисовала с ним смешных котов и драконов, чувствуя странное умиротворение в этом месте, хранящем память о другой женщине, которая тоже когда-то была хозяйкой этих стен.

Вечером того же дня она нашла в себе мужество спросить у Карима, за ужином, наедине.
— Комната с мольбертами... Камиль показал мне.

Он замолчал, его вилка замерла на полпути ко рту. Он отложил её.
— Фарида, — произнёс он её имя тихо, почти благоговейно. — Она... любила свет и краски. В этом дворце всегда не хватает и того, и другого.

— Она была счастлива здесь? — рискнула спросить Изабелла.

Он задумался, его взгляд ушёл в прошлое.
— Она была... моей опорой. Она понимала бремя этой короны и помогала нести его. — Он посмотрел на Изабеллу, и в его глазах была незаживающая рана. — Её смерть забрала не только мою жену. Она забрала часть этого королевства, часть меня.

Изабелла молчала, понимая, что он подарил ей нечто бесценное — кусочек своей боли.

— Камиль сказал, что ты обещал ему, что я останусь, — тихо сказала она.

Он вздохнул.
— Я обещал ему, что сделаю всё возможное, чтобы это случилось. Но это решение... оно должно быть твоим.

В эту ночь она долго не могла уснуть. Она думала о Фариде. О женщине, которая носила эту корону и, возможно, тоже чувствовала себя в заточении. Она думала о Кариме. О правителе, несущем неподъёмный груз. О человеке, который хранил боль утраты. И о том, как этот человек, вопреки всему, пытался защитить её.

Её первоначальная ненависть и страх медленно растворялись, уступая место сложному, противоречивому чувству — смеси жалости, уважения и того самого опасного любопытства, о котором он говорил.

Однажды днём Далия принесла ей на подписать какие-то бумаги, связанные с её новым благотворительным фондом — очередной пиар ход. Среди бумаг был конверт. Обычный, без обратного адреса. Любопытство взяло верх, и она вскрыла его, когда Далия вышла.

Внутри была одна-единственная фотография. Старая, потрёпанная. На ней была она, лет двадцати, на студенческой демонстрации в Париже. Она держала плакат с политическим лозунгом, её лицо было разгорячённым, глаза горели.

На обороте было написано одно слово, выведенное грубым, неровным почерком: «ШАРЛАТАНКА».

Лёд пробежал по её спине. Это была угроза. Намного более изощрённая, чем ключ от лифта. Это было напоминание. Кто ты есть на самом деле и что мы это знаем.

Она не знала, от кого это — от Тарика или от кого-то ещё. Но сообщение было ясным: твой образ доброй и невинной невесты фарс. Мы можем разрушить его в любую минуту.

Дрожащими руками она спрятала фотографию в книгу. Она должна была сказать Кариму. Но что-то остановило её. Нежелание показывать свой страх? Или... нежелание дать ему ещё один повод для войны с братом?

Она решила промолчать. Ошибочное решение, которое чуть не стало для неё роковым.

На следующий день было запланировано её первое крупное телевизионное интервью. Милая, светская беседа о «любви с первого взгляда», «культурном обмене» и её новых «благотворительных инициативах». Гримёрки, яркий свет, суета.

Ведущая, улыбчивая и проницательная, задавала предсказуемые вопросы. Изабелла отвечала заученными фразами, чувствуя себя марионеткой.