В объятиях повелителя пустыни

Глава 16

Тишина, наступившая после ухода Жака, была густой и звенящей. Изабелла сидела в кресле, не в силах пошевелиться, её ладони, которые только что касались губ Карима, всё ещё горели. Он продолжал стоять на коленях перед ней, и его взгляд, полный надежды и неуверенности, был невыносимым.

Она первой отвела глаза.
— Мне… мне нужно побыть одной, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло.

Мгновение он смотрел на неё, словно пытаясь прочитать её мысли, затем медленно поднялся. Его лицо снова стало маской правителя, но в глазах осталась тень боли.
— Как пожелаешь. Фарис будет поблизости, если… если тебе что-то понадобится.

Он вышел, оставив дверь открытой. Изабелла застыла, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Затем она подбежала к двери и захлопнула её, прислонившись спиной к прочному дереву, словно пытаясь отгородиться не от внешней угрозы, а от бури внутри себя.

Она сказала ему «да». Призналась в этом сначала Жаку, а потом и ему самому и это была правда. Ужасающая, ослепляющая правда, которая рушила все её представления о себе, о нём, о добре и зле.

Она провела весь остаток дня в своих покоях, отказываясь от еды и отгоняя Далию. Она ходила из угла в угол, её мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Она любила своего похитителя. Человека, который отнял у неё свободу, солгал ей, манипулировал ею. Но также и человека, который защищал её, рисковал ради неё, открыл ей свою уязвимость и боль.

Где кончался расчёт и начиналось настоящее чувство? Было ли это чувство лишь продуктом её страха, изоляции и этой извращённой, опасной близости? Стокгольмский синдром в его самом классическом проявлении? Или нечто большее?

Вечером, когда сумерки окрасили комнату в синие тона, в дверь постучали. Не Далия. Три чётких, твёрдых удара. Она узнала этот стук.

Сердце её бешено заколотилось. Она не ответила.

Дверь тихо открылась. В проёме стоял Карим. Он был без пиджака, его рубашка была расстёгнута, волосы слегка растрёпаны. Он выглядел уставшим и… потерянным.

— Мы должны поговорить, — сказал он тихо. — Я не могу оставить всё как есть.

— О чём говорить? — её голос прозвучал резко, она сама удивилась своей резкости. — Всё уже сказано. Ты получил свой ответ.

Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.
— Нет. Я получил половинчатый ответ. Красивый, спасительный жест в зале совета. И… испуганный шёпот после. Мне нужно знать, что из этого настоящее.

Он подошёл к ней, но не прикасался к ней.
— Я не прошу тебя о любви, Изабелла. Я прошу тебя о честности. Если то, что ты чувствуешь… если это лишь благодарность, или страх, или… — он с трудом подбирал слова, — …результат всего этого безумия, скажи мне сейчас. И я отпущу тебя. Я найду способ аннулировать этот брак, обеспечу твою безопасность и… и исчезну из твоей жизни.

Он говорил это, глядя ей прямо в глаза, и она видела, что каждое слово даётся ему мучительно, но он был искренен.

— Ты… отпустишь меня? — прошептала она, не веря своим ушам. — После всего? После того, как я узнала твои секреты, секреты твоего брата? После того, как стала… твоей женой?

— Именно поэтому, — его голос сорвался. — Потому что ты стала моей женой. На бумаге или нет — это не имеет значения. Я не могу держать тебя здесь в цепях, даже если эти цепи… — он сделал жест, указывая на её сердце, — …сделаны из чего-то другого. Это было бы хуже любого заточения. Для нас обоих.

Изабелла смотрела на него, и стена её сомнений и страхов дала трещину. Он предлагал ей то, о чём она так отчаянно мечтала в первые дни. Свободу. Но теперь эта свобода казалась ей изгнанием. Потерей.

— Почему? — выдохнула она. — Почему сейчас?

— Потому что я увидел тебя сегодня в зале совета, — он сделал шаг вперёд. — Увидел тебя сильной, яростной,великолепной. И я понял, что не могу принять ничего меньше, чем всё. Твоё сердце, твою душу, твою волю. Добровольно. Или не принять вообще.

Его признание висело в воздухе, такое же оголённое и уязвимое, как и её собственное.

Она медленно покачала головой, и слёзы, наконец, вырвались наружу, тихие и очищающие.
— Я не знаю… Я не знаю, что настоящее, а что нет. Всё перемешалось. Тюрьма и дом. Ненависть и… что-то ещё. Я боюсь, — призналась она, обнажая перед ним свою собственную явную уязвимость. — Боюсь, что это ненастоящее. Боюсь, что это пройдёт. Боюсь, что ты… разочаруешься во мне.

Он закрыл глаза, словно её слова причинили ему физическую боль. Затем он открыл их и посмотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание.

— Тогда давай бояться вместе, — прошептал он. — Давай будем сомневаться вместе. Искать ответы вместе. — Он медленно, давая ей время отступить, протянул руку и коснулся её щеки, смахивая слезу. — Я не прошу тебя доверять мне. Я прошу тебя… дать нам шанс. Дать нам время. Чтобы узнать друг друга. Не как тюремщика и пленницу. Не как шейха и его жену. А как мужчину и женщину. Со всеми нашими ошибками, страхами и… этой чудовищной, неудобной правдой, которая между нами.

Его прикосновение было тёплым и твёрдым. Обещающим не собственничество, а партнёрство.

Изабелла посмотрела в его глаза — тёмные, серьёзные, полные той же надежды и того же страха, что и у неё. И в этот момент стена рухнула окончательно.

Она не сказала «да». Она сделала нечто большее. Она прикрыла своей рукой его руку на своей щеке и прижалась к его ладони, закрыв глаза.

Это был не ответ. Это было соглашение. Капитуляция и начало.

Он не стал целовать её. Он просто обнял её, прижал к себе, и они стояли так посреди комнаты, в сгущающихся сумерках — два одиноких, напуганных человека, нашедших друг в друге не спасение, а вызов, не покой, а бурю.

— Я остаюсь, — прошептала она ему в грудь. — Я остаюсь, чтобы выяснить это.

Он поцеловал её в макушку, и его губы были тёплыми и мягкими.
— Тогда добро пожаловать домой, Изабелла. По-настоящему.

С этого дня всё изменилось. Их отношения перестали быть игрой, спектаклем или сделкой. Они стали… реальными. Сложными, неидеальными, иногда болезненными, но настоящими.