В объятиях тьмы

Глава I. В коих надежда обретает черты грядущей тени

Солнце, бледное и жидкое, как разведённые водой чернила, едва пробивалось сквозь тяжёлые бархатные занавеси будуара Изабеллы. Воздух, пропитанный ароматом воска от полированной мебели и увядающих в вазе белых роз, казалось, застыл в томительном ожидании. В зеркале в позолоченной раме отражалась она сама — юная леди Изабелла Лоуренс, чьё лицо, обычно озарённое безмятежной улыбкой, ныне хранило печать безмолвной тревоги.

Пальцы её, обтянутые тончайшей лайковой перчаткой, нервно перебирали жемчужное ожерелье на шкатулке. Через неделю — свадьба. Через неделю она станет миссис Артур Уитмор, и её жизнь, столь тщательно распланированная и предопределённая, обретёт наконец свой истинный, блистательный смысл. Они будут жить в его родовом поместье, летом — выезжать в Брайтон, зимой — принимать гостей в лондонском особняке. Она родит ему наследников. Это была сладостная, отточенная до мелочей мелодия будущего, которую она мысленно играла снова и снова, дабы заглушить навязчивый, холодный шепот сомнения.

Сомнение же это имело имя — Артур.

Мысль о нём заставила её подойти к окну. Внизу, в саду, он прогуливался с её отцом, и сердце её сжалось при виде его фигуры. Высокий, статный, всегда исполненный неистощимой энергии, ныне Артур двигался с непривычной осторожностью, будто каждое движение требовало от него невероятных усилий. Его лицо, обычно румяное от здоровья и ветра, было бледно, как старый пергамент, а под глазами залегли тёмные, зловещие тени. Мозговая лихорадка — так определили местные эскулапы его недуг, разводя руками в профессиональном бессилии. Они прописывали кровопускания и прохладительные микстуры, но Артур лишь слабел с каждым днём, словно сама жизнь тихо и неумолимо сочилась из него сквозь невидимую рану.

— Изабелла, дорогая моя! — раздался за её спиной голос матери. Леди Маргарет Лоуренс вошла в будуар, её платье шелестело тяжёлым шёлком. — Что это ты одна, в такой тоске? Артур здесь, он жаждет твоего общества. Сейчас доктор Морли завершил свой осмотр и обнадёжил нас — он уверен, что кризис миновал.

Изабелла отвернулась от окна, силясь придать своим чертам выражение лёгкой радости.
— Да, мама, я уже спускаюсь. Я лишь... переводила дух.

— Понимаю, дитя моё, — леди Маргарет коснулась её щеки. — Скоро все эти тревоги останутся позади. Ты будешь счастлива. Он — достойная партия.

Достойная партия. Да, он был ею. Сама мысль о нём должна была согревать её душу. Но когда она спустилась в гостиную и увидела его, сидящего в кресле у камина, с лицом, искажённым попыткой улыбнуться, а в глазах — пугающую пустоту, её охватил леденящий ужас. Он был похож на изящный портрет, с которого медленно стираются краски.

— Изабелла, — его голос, некогда такой звучный, был теперь лишь хриплым шёпотом. Он протянул к ней руку, и пальцы его были холодны, как мрамор. — Не смотри на меня с такой печалью. Я... я поправлюсь к нашей свадьбе. Обещаю.

Она взяла его руку в свои, сжимая её с такой силой, будто могла влить в него собственную жизнь. В этот миг она ощутила не только любовь, но и страшную, всепоглощающую беспомощность. Мир, столь прочный и предсказуемый, внезапно раскололся, обнажив бездну, на краю которой она стояла.

И где-то в самой тёмной глубине её сознания, подобно первому удару похоронного колокола, прозвучала крамольная мысль — мысль о старом фолианте, пылящемся в заброшенной часовне их поместья. Книге, о которой ей говорила когда-то старая, полоумная нянька. Книге, в коей содержались речения, обращённые к силам, не признающим ни Бога, ни докторов.

Вечером, когда в доме воцарилась тишина, а за окном воют ветер сулил ненастье, Изабелла стояла на коленях в своей молельне. Но слова молитвы не шли на ум. Вместо них в сердце её зрело иное, страшное решение. Решение, за которым маячил призрак нечеловеческой цены и обещание спасения, пахнущее серой и погибелью.