В память о Т.

В память о Т.

Пролог

Благовоние сгорает за двадцать минут, и я подумал, возможно ли написать рассказ за это время?

Я начал пробовать, а потом неожиданно был бесцеремонно прерван размышлениями. Ведь смотря какое благовоние? Они ведь бывают разные, и с разными запахами, и из разного материала. Я думаю, было бы нечестно начать мой рассказ, не уточнив такие важные тонкости, ведь мало ли, дорогой читатель, ты подумаешь, мол это я навскидку написал «двадцать минут», а на самом деле у меня дымятся ароматические палочки агарового дерева длинной аж двадцать два сантиметра, а про двадцать минут я это так написал, чтобы похвастаться. Мои же благовония пахнут сандаловым деревом, длиной всего 10,1 сантиметра (специально измерял) и горят всего 21 минуту (специально засекал).

Так, после того как мы убедились, что я не пытаюсь подкупить дорого читателя обманом, и что благовония у меня самые обычные, приступлю к моему рассказу. Ах да, ещё одно маленькое уточнение, начал я с благовоний лишь потому, что всегда зажигаю их перед работой, другие говорят они ужасно пахнут, но мне они, напротив, помогают сосредоточиться и чуть-чуть расслабить разум.

Начал я писать этот рассказ только лишь потому, что мой друг как-то сказал: «Хочешь убедить в чём-то людей-пиши, хочешь пожаловаться на самое твоё плохое состояние-пиши, хочешь, чтобы другие узнали о твоей нелёгкой судьбе-пиши». Да, так он говорил, но я думаю, книга - это отличный способ поговорить с тем, с кем в жизни невозможно. Я, собственно, и этот рассказ пишу в память о нём, о том самом друге. Он очень хотел стать писателем, но не успел, и я решил продолжить его дело (хотя сам решил это грубо сказано). Сам по себе я нисколько не писатель, и в этом вы, дорогой читатель (уж извините, что всё величаю вас «Дорогой читатель», подсмотрел кое-что у русских классиков, это, вроде как, нравится людям, не знаю правда ли), сможете убедиться, если конечно не отложите мой рассказ сразу после предисловия.

Глава 1.

Книга - это холст.

На столе у меня всегда полный бардак: скомканные бумажки, испачканные чернилами, искусанные ручки, пустые чашки, на дне которых красуются неприятные высохшие кофейные пятна. Я попытался прочесть одну из книг, доставшихся мне от Т. Признаться честно, делать это довольно сложно - все его книги исписаны какими-то заметками, подчёркнутые слова, схемы и странные символы на полях. Я помню, как его мать, худая и болезненная женщина, постоянно ругала Т., за то, что «разводит грязь» в литературных трудах. Подобное я видел только, разве что, у учителей, которые отмечают, какие задания нужно пройти на сегодняшнем уроке.

Я отложил книгу подальше, и взял чистый лист бумаги. Вернулся я к своему рабочему беспорядку только лишь с одной мыслью: описать Т. Раз книга о нём, то мне стоит познакомить с ним и читателя. Т. был худой, выше меня примерно на пол головы, с небрежно кудрявыми каштановыми волосами. Одевался он всегда небрежно, но пятен на одежде не было, тут видна забота его матери. У него были длинные пальцы с обкусанными ногтями, россыпь бледных веснушек. Странно, но лица его я практически не помню, только глаза- светло карие, почти прозрачные.

Т. всегда делился со мной переживаниями (уж не знаю, почему он выбрал именно меня, но я и не жаловался). Он до дурноты боялся пустых мыслей, и всегда стремился наполнить разговор чем-то сложным, возвышенным, как будто понимал то, о чём говорил. Я выслушивал его обычно молча. Временами, он даже напоминал мне моего университетского преподавателя, мужчину лет сорока пяти, который без конца размышлял о природе жизни и заводил разговоры о филантропии. Т. был младше, и людей когда-то любил, но друзей у него почти не было, возможно потому, что никто кроме меня не хотел слушать его длинные монологи, люди вообще боятся тех, кто много говорит.

Тогда мы ещё учились в школе, восьмой или девятый класс. Т. был спокойным, тихим, иногда даже дружелюбным, любимчиком учителей, хотя никого из них по-настоящему не уважал. Позже он сам делился со мной, что считает их всех глупцами, не способным на глубокие размышления пролетариатом без амбиций. О себе Т. (как вы уже могли догадаться) был совершенно иного мнения- непризнанный гений, способный покорить мир, но застрявший в девятом «А» и вынужденный слушать как строится парабола. Он никогда не говорил этого напрямую, однако я и сам прекрасно понимал. Это не вызывало во мне неприязнь или отчуждение, скорее наоборот, мне было жутко интересно что выйдет из этого напыщенного мальчика.

Как-то я спросил его, зачем он рисует в своих книжках.

-Книга – это холст, кто-то оставит его пустым, а кто-то заполнит жизнью.

(Я уже говорил, что он был жутким схоластом в моих глазах. Все его размышления как будто были направлены не на меня, а куда-то внутрь, поэтому большую часть его высказываний я так и не смог расшифровать).

-Книги - это книги. Бумага с печатными словами, это не пустой лист, где можно чёркать что вздумается.

-Я пишу в книгах свои мысли и выводы.

Он говорил с каким-то высокомерием и насмешливостью, но я не обижался, только молча размышлял, пока он продолжал:

-Мои книги-это часть моей души. Возможно, в будущем, кто-то найдёт мои книги, увидит каракули на полях и подумает: «А это парень был живой. Он умел думать, спорить с автором, а не просто поверхностно читать».

К этому высказыванию я отнесся с недоверием, и хотя обычно не вмешивался в поток его заумных мыслей, в этот раз не смог устоять.