В Плену Боли

Глава 1

Над столом горела лампа — холодный, безжалостный светильник дневного света, выжигающий тени. Алария Мораг, которую мир восемь лет как забыл, сидела неподвижно, зажав между пальцами кисть с волосом колонка. На кончике — капля японского клея «Фунику-ши», прозрачная и тягучая, как слеза. Ей нужно было закрепить отставший уголок мраморной бумаги на переплёте «Анатомии меланхолии» 1632 года, но рука не слушалась.

Она смотрела не на книгу. Она смотрела на свои пальцы. На тонкую, едва заметную белую линию, пересекавшую сустав указательного пальца левой руки. Шрам. Подарок от той ночи. Иногда, в полной тишине, ей казалось, что она чувствует тот давний ожог — не на коже, а где-то глубже, в самой кости. Как призрачная конечность боли.

Её мир умещался в границах этого дома. Скошенные потолки, голые кирпичные стены, которые она не стала штукатурить или красить. Грубая фактура была честнее. В той комнате где она работала, было два окна, затянутые матовой плёнкой, превращавшей внешний мир в размытое пятно света — день, ночь, дождь, солнце — всё одно. Она не хотела видеть деталей.

Была только она, её стол, её инструменты, разложенные с армейской педантичностью, и книги. Мёртвые, повреждённые, молчаливые книги, ждущие, когда она вернёт им голос. Это была идеальная работа для призрака. Тихая, одинокая, не требующая вопросов. Заказчики общались только по электронной почте, деньги перечислялись на виртуальный кошелёк, посылки забирал и привозил безмолвный курьер из службы доставки. Она выходила из дома раз в две недели, поздно вечером, в ближайший круглосуточный мини-маркет за хлебом, яйцами, макаронами и чаем и другими предметами первой необходимости. И всегда одной и той же дорогой, всегда в капюшоне, всегда глядя под ноги.

Сейчас в доме стояла та особая, густая тишина, что наступает глубокой ночью, когда даже отдалённый гул города затихает. Только тиканье старых настенных часов, доставшихся от прошлых жильцов. Тик-так. Тик-так. Каждый щелчок отскакивал от кирпича и возвращался к ней, умноженный эхом пустоты.

Она попыталась снова сосредоточиться на клее. Просто капни. Аккуратно. Прижми салфеткой. Рука дрогнула. Капля упала не на уголок бумаги, а на старинную гравюру, тут же впитавшись и оставив жирное прозрачное пятно. Непоправимая ошибка.

Алария замерла. Не из-за испорченной работы. Из-за дрожи. Она знала эту дрожь. Она начиналась где-то в районе солнечного сплетения — холодный, тягучий комок страха — и растекалась по жилам, превращая кровь в ледяную воду. Это был не внешний страх, не реакция на шум. Это изнутри. Её личный демон, просыпающийся без причины. Тревога, — сказал бы психотерапевт, у которого она была трижды и больше не выдержала его спокойного, аналитического взгляда. Посттравматическое стрессовое расстройство. Клинический, стерильный термин для того ада, что бушевал у неё в черепе.

Она отложила кисть. Закрыла глаза. Дыхание. Четыре-два-восемь. Вдох на четыре счёта, задержка на два, медленный выдох на восемь. Методика, вычитанная в интернете. Иногда помогала. Сегодня — нет.

Она открыла глаза и уставилась в тёмный угол, где, между стеллажом с бумагой и стеной, лежала плюшевая сова. Потрёпанная, с одним стеклянным глазом, выцветшая до серо-бежевого цвета. Совунья. Единственная вещь, которую она вытащила из прежней жизни. Не из родительского дома — тот опечатали. Она даже не пыталась ничего спасти. Совунья была с ней в машине в ту ночь. Её нашли среди обломков и положили в пластиковый пакет с личными вещами в больнице. Когда Алария очнулась, сова лежала на тумбочке, рядом с графиком дежурств медсестёр.

Она встала, подошла к стеллажу, взяла игрушку. Пахло пылью, старым плюшем и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым, словно запах гари, въевшийся навсегда. Она прижала сову к груди, к области под ключицей, где обычно носят медальоны с фото. Пустота внутри немного сжалась, стала более осязаемой, почти уютной в своей привычной боли.

«Всё спокойно, — прошептала она в макушку игрушке. — Никто не пришёл. Никто не придёт».

Она повторяла эту мантру восемь лет. Сначала в больничной палате, потом в съёмных комнатах, теперь здесь. Но чем дольше она жила, тем меньше верила в её действенность. Страх не уходил. Он мутировал. Из острого, панического ужаса он превратился в хроническое, фоновое состояние, в постоянное ожидание удара в спину. Она боялась их — тех безымянных, с чьими голосами и лицами она так и не столкнулась. С первого дня как её выписали из больницы она стала часто замечать что за ней следят. Постоянные преследования сделали ее замкнутой и закрытой. Но больше всего она боялась сна. Потому что во сне контроль исчезал. Её сознание устраивало ей самые изощрённые пытки. Не просто ремейк аварии — это было бы слишком просто. Её сны были метафоричны и оттого страшнее. Она тонула в машине, полной воды, а лица родителей и того мужчины — Томаса Келя — прилипали к стеклам снаружи, смотря на неё пустыми глазами. Она бежала по бесконечной трассе, а сзади настигал не автомобиль, а огромная, беззвучная тень, пожирающая свет фонарей. Она сидела на суде, и судьёй был её отец, а он смотрел на неё с таким разочарованием, что она просыпалась с рыданием, зажатым в горле.

Поэтому она спала урывками. Несколько часов в сутки, когда организм отключался сам. Чаще — просто лежала в темноте с открытыми глазами, слушая тиканье часов и биение собственного сердца. Глупый, хрупкий мотор, который почему-то всё ещё работал.

Алария вернулась к столу, посадила Совунью на полку, чтобы та «наблюдала». Попыталась спасти гравюру. Аккуратно промокнула пятно дистиллированной водой. Оно расплылось, стало меньше, но не исчезло. Как и всё в её жизни — можно было лишь слегка замаскировать ущерб.

Она потянулась за скальпелем, чтобы аккуратно подрезать край бумаги, и в этот момент часы пробили три удара. Глухой, металлический звук.

И сразу после третьего удара — внизу, на улице, хлопнула дверь машины.

Не резко. Не громко. Просто чёткий, щелчок в ночной тишине.