В плену падшей принцессы

МАРСЕЛЬ ЛЕКЛЕРК

Говорят, все психопаты имеют схожие черты: замкнутые, сломленные и нелюдимые. Чаще всего у них было тяжёлое детство, но я всегда был обычным. И пусть моё детство не сияло фейерверками, но я всегда считал его счастливым.

Родителей я не помню. Ни лиц, ни голосов, ни тепла рук. Меня и Мими вырастила бабушка. А когда бабушка покинула нас, Мими заменила мне всех.

Всего на два года старше меня. Ещё совсем юная, но с невероятной силой внутри.

«If you wanna be my lover, you gotta get with my friends...»

Благодаря Мими припев песни «Wannabe» я знаю наизусть.

Её красивый голос, доносившийся из окон нашей маленькой квартиры, наполнял меня уверенностью в том, что мы вместе переживём любые трудности.

Но потом появился он.

За несколько месяцев до той ночи некий странный тип начал маячить под окнами нашей квартиры. А потом и стал заходить «в гости». Он был старше Мими. Ухоженный, но руки слишком грубые. Его слащавый акцент резал слух, а улыбка казалась слишком приторной. Конечно, Мими не купилась. Она отшила его и это стало её роковой ошибкой. Ведь ублюдки вроде него не уходят просто так. Они возвращаются не только с местью в глазах, но и с подкреплением.

Мне никогда не забыть крики сестры, которые разбудили меня среди ночи. Они пульсируют в моей голове и по сей день. Громкие, полные отчаяния. И мне никогда не забыть то, что я увидел.

Два незнакомца и тот самый мерзкий тип. Один держал мою сестру за руки, второй с дерзкой ухмылкой на губах наблюдал за всем со стороны, а третий… Тот самый, кто приносил ей букеты красных роз каждый вечер… насиловал мою сестру прямо на нашем кухонном столе.

И вот мой рот снова наполняется той самой гремучей смесью вкусов. Сладкая кровь и горечь осознания. Они поднимаются комком к горлу и душат.

Сейчас я — ублюдок, которого ещё нужно поискать. Но даже я никогда не опускаюсь до такой мерзости…

— Эмилия, — прошептал я имя своей сестры.

И тут наши взгляды встретились. В её глазах был ужас, стыд, но и какое-то странное облегчение.

— Марсель, — выдохнула она в ответ, и её взгляд тут же упал на кухонный нож в моей руке.

А мне и не вспомнить, когда я успел его взять. Всё произошло так быстро, что я даже обдумать ничего не смог. Инстинкт? Не знаю, но моя рука сама вонзила лезвие в мужскую шею. Тогда я понятия не имел, куда нужно бить, чтобы смерть наступила мгновенно. Я плакал и бил. Бил с таким отчаянием, что каждый удар ножом отдавался болью во мне самом, разламывая меня изнутри.

Лезвие скользило по человеческой плоти, встречало сопротивление, но я продолжал, одержимый одной лишь мыслью — превратить всё вокруг в одно сплошное кровавое месиво.

Свежий, металлический запах пропитал воздух нашей маленькой квартиры. Он въедался в нос, вызывая тошноту и какое-то странное, животное возбуждение.

Я рано стал мужественным. Был выше и крепче своих сверстников. И я всегда стеснялся этого, но в этот момент это сыграло мне на руку.

Говорят, человек за всю жизнь отчётливо помнит всего несколько вещей: первую любовь, первое предательство… и первый труп. Изуродованные тела этих двоих мне не забыть никогда…

Но одного я упустил. Я опоздал всего на миг. Главный ублюдок сбежал, вот только мы успели обменятся подарками. Я оставил ему шрам на всё лицо, а он...

Знаете, есть одно важное правило: ублюдков нельзя провоцировать, и им нельзя сопротивляться. Они всё равно возьмут то, за чем пришли. А Мими сопротивлялась, и он задушил её. Прямо на нашем кухонном столе.

— Эмилия, — еле слышно прошептал я её имя, боясь нарушить звенящую тишину, что заполнила наш дом. Мои окровавленные пальцы обхватили ещё тёплое лицо сестры. — Эмилия, прошу тебя… — Я стал засыпать её бледное лицо мелкими поцелуями, желая лишь одного — вернуть её. — Мими, нет… не уходи…

Я смотрел в её глаза и молил её ещё раз взглянуть на меня, ответить мне. Но она молчала, продолжая смотреть с немым страхом в потрескавшийся потолок нашей маленькой кухни — туда, где мы когда-то мечтали повесить гирлянду.

Смотреть в мёртвые глаза единственного человека, который был твоим миром, — не самое страшное. Самое страшное — не отомстить за него.

— Я отомщу, Мими, я отомщу. Я отомщу за тебя!

С этими словами я бережно укутал хрупкое тело моей сестры в её любимый плед — тот, которым она всегда укрывалась, когда напевала мне свои любимые песни перед сном. Взял её на руки и вышел с ней на ночную улицу.

Я не мог оставить её там. Не мог позволить, чтобы кто-то увидел её опороченной. И я не мог дать грязным языкам полоскать её имя. С неё и так взяли сполна. С Мими взяли всё, что только могли взять…

Наша квартирка находилась в самом сердце парижского дна, в квартале, где всем друг на друга было плевать. В этом месте горе, боль и смерть были обыденностью. Я бы даже сказал — нормой.

В ту ночь Париж тонул в объятиях грозовых туч. А мы с ней так любили дождь. Любили сидеть под холодными каплями прямо на крыше нашего дома и молча смотреть на город с высоты птичьего полёта, деля на двоих его шум и огни.

Вдвоём против всего мира.