В плену твоих теней

Глава 10

Стучаться к мужу с расспросами о его тайнах было бы верхом глупости и самонадеянности. Сердце, что билось тревожной дробью под ребрами, нашептывало более мудрое решение: иди к Марте. Не к вооруженной страже, не к придворным интриганам, а к этой немолодой женщине, чьи глаза видели больше, чем показывали.

Я задержалась на кухне, где воздух был густ от аромата свежеиспеченного хлеба и жареного лука. Анна, румяная кухарка, уже кивком указала мне на готовый завтрак, но я выбрала две простые глиняные кружки, налила в них душистого чая с дымком — того, что пила сама Марта, — и положила на поднос горсть засахаренных фруктов, тех самых, на которые она вчера смотрела с таким тихим одобрением. Не герцогское угощение, а человеческое.

Ее кабинет встретил меня знакомым, уютным хаосом. Запах старой бумаги, воска для печатей и сухих трав висел в воздухе, словно дорогая парфюмерия. Марта сидела за своим столом-кораблем, заваленным кипами бумаг, ее очки съехали на самый кончик носа. При моем входе она вздрогнула, подняла глаза, и на ее усталом лице расплылась теплая, настоящая улыбка.

— Герцогиня, — она сделала движение, чтобы подняться, смахнуть со стула невидимую пыль, но я остановила ее легким движением руки.

— Сиди, сиди, — мягко сказала я. — Смотри, что я принесла.

Я поставила поднос на край стола, задвинув им пару аккуратных стопок с отчетами. И увидела, как глаза Марты округлились от неподдельного изумления. Да, герцогини не носят подносы по коридорам. Они звонят в колокольчик, и все является само. Значит, я действовала правильно — ломала стереотипы, чтобы построить мост.

— Давай передохнем, — предложила я, придвигая себе свободный стул с потертой обивкой.

Она все еще смотрела на поднос, словно ожидая, что он вот-вот растает в воздухе. Я налила чай в обе кружки густой, янтарный, с паром, что поднимался к потолку нежными, извивающимися клубами.

— Угощайся, — протянула я ей чашку, ощущая шершавость глины под пальцами.

Марта взяла ее обеими руками, будто греясь о ее скромное тепло. Она делала маленькие, почти церемонные глотки, и я видела, как первоначальный шок в ее глазах постепенно сменяется настороженным, но искренним принятием. Ее плечи, всегда такие напряженные, расслабились, взгляд из-под очков стал мягче, человечнее.

— Все никак не могу привыкнуть, — проговорила она наконец, ставя чашку на блюдце с тихим стуком, — Что вы совсем не такая, о какой все про вас говорят.

Я притворно нахмурилась, подпирая подбородок рукой, изображая легкое любопытство.

— И какую же версию меня ты слышала? Давай, рассказывай, мне же любопытно.

Марта смущенно опустила глаза в свою почти пустую кружку, будто выискивая там ответы.

— Вы... холодная, неприступная королева. Из тех, что смотрят на слуг словно на мебель. И уж точно не пьете чай с обычными служащими в их запыленном кабинете. — Она сделала паузу, потом добавила тише, почти доверительно: — Но я поняла, что вы другая, еще когда вы только начали изучать бумаги. С первого дня. По тому, как вы водили пальцем по строчкам, как хмурились, не понимая каких-то мелочей... Вы не притворялись.

— Слухи порой врут, — я улыбнулась, отламывая кусочек засахаренного апельсина. Сахар хрустнул на зубах сладкой пылью.

— Да, — она кивнула, и в ее глазах появилась та самая искренняя теплота, которой так не хватало в этих холодных стенах. — Теперь я это точно знаю.

Мы сидели в комфортной тишине несколько минут, наслаждаясь чаем и простым человеческим присутствием друг друга. Затем я осторожно, будто невзначай, перевела взгляд на окно и спросила.

— Марта, скажи, почему у Джаспера повязка на глазах? Он настолько сильно не хочет меня видеть?

Она поперхнулась чаем, и кружка задрожала в ее руках, едва не опрокинувшись. Несколько капель упали на старую счетную книгу, оставив темные разводы.

— Что вы... — она смутилась, губы ее задрожали, глаза забегали. — Не в вас дело, герцогиня, уверяю вас... Вы не причина.

Я накрыла ее морщинистую, шершавую от работы руку своей. Ее кожа была теплой и живой.

— Понимаешь, я на свадьбе упала в обморок и ударилась головой, — голос мой дрогнул, на этот раз без всякого притворства, от самой что ни на есть искренней растерянности. — В ней все перемешалось. А вот теперь даже узнать и спросить не у кого... Все словно ходят по краю пропасти, боясь проронить лишнее слово.

Я опустила глаза, позволив плечам ссутулиться, изобразив ту самую потерянность, что грызла меня изнутри. В голосе сыграла самая настоящая, неподдельная грусть.

Марта смотрела на меня, и ее строгое лицо постепенно смягчалось, таяло. Она положила свою свободную руку поверх моей, ее прикосновение было неожиданно нежным, почти материнским.

— Это не из-за вас, милая, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала несвойственная ей ласковость. — Это... старая история. Очень старая и очень печальная.

Она замолчала, ее взгляд устремился куда-то в прошлое, за пределы этих стен, и в глубине ее глаз мелькнула та самая тень страха и трепета, которую я видела у рыжей незнакомки в саду.

Марта отпила последний глоток чая, будто набираясь сил, и начала говорить тихим, ровным голосом, словно зачитывала давно заученную хронику.

— Он прошел коронацию, — начала она, и слова ее звучали сухо, лишенные эмоций, будто она боялась, что любое чувство разрушит хрупкую плотину памяти. — Все было как полагается по древним обычаям. Золотая корона, такая тяжелая... Клятвы перед советом старейшин. Народ на площадях ликовал, кричал его имя... Молодой, красивый король. В его глаза смотрелись с надеждой. Все ждали от него великих дел, новой эпохи.

Она сделала паузу, ее пальцы нервно перебирали край фартука.

— А через три месяца... как гром среди ясного неба, пришли вести с дальнего рубежа. Война. Варвары с севера. Он отправился туда сам, не послал маршалов или генералов, а повел войска лично. — В ее голосе, вопреки всему, прозвучала сдержанная, давняя гордость. — Вернулся... ну, через пару месяцев. Войну они победили, да. Разгромили врага. Но...