В плену врага

Глава 8

Айлы

Силуэт помалкивает, но в отличии от меня в оторопь резкую не впадает. У двери суетится, чем-то позвякивает, и отставляет на землю. Действует торопливо, ловко, будто бы спешит унестись прочь... У меня никаких доводов нет. В голове стаей беспокойных воронов пролетают мысли, и хоть бы за единую ухватиться удалось. Пока размышляю над тем, стоит ли обратиться к силуэту снова, он исчезает, оставляя за собой след таинства и… очевидности?

Отчего-то создаётся ощущение, что он сюда ещё вернётся!

Из каких соображений мне это чудится не понимаю, но одно знаю наверняка — это кто-то из подданных Хасана. Молчаливый, преданный, услужливый человек.

Что же он у двери оставил? Стоит проверить!

Держа перед собой железный ковш щитом, я подбегаю к двери и быстро опускаюсь на колени. Действую судорожно, боясь того, что стражники могут перехватить меня прежде, чем я сбегу назад. Не остаётся сомнений по поводу того, что это место проклятым считают. И только сейчас осознаю, что, перед тем, как исполнить свой долг, силуэт у порога бросил брусок раскаленного железа. Совершил ритуал защиты от злых духов, которые поселились в шатре.

Его проклятье предрекло мне спасение… Звучит как-то дурно.

Радость ли испытываю, тревогу ли, понять не могу. Лучше всего заострить внимание на подношениях и подумать, что для меня пригодным окажется.

Чаша с водой, узелок с травами, и куски мягкой ткани. Каким бы образом болезный всё это сам применил? Они умудряются лечить его на расстоянии?

Смеюсь с этого глупого предположения. Это так нелепо! Бросаю на землю пустой ковш и забираю с собой всё полезное. С тем же стремлением, с каким сюда ринулась, отправляюсь к Хану. Слух улавливает хриплое бормотание, и я тут же наклоняюсь к нему, чтобы ладонь ко лбу приложить. По прежнему горит. Остудить его надо, в себя привести, разузнать, что именно у него болит. Меня гложет мысль, что состояние его ухудшается, а я не знаю чем ему помочь.

Стараясь больше не поддаваться тревоге, я протираю ему лицо, шею и плечи прохладной тканью. Вскоре его тело перестаёт бить озноб, дыхание становится размеренным, а лицо не искажает тень боли. Сама не осознаю, что как завороженная продолжаю прикасаться к его сильному телу, наблюдать за каждым движением. Как плотно смыкаются губы, как брови хмуро сводятся к переносице, и как подрагивают веки. Ничего не упускаю из виду, словно запоминаю все черты, хочу узнать его характер, предугадать, кто скрывается за этим, временно беспомощным обликом.

— Хасан хан? Вы пришли в себя? — шепчу с надеждой, что услышит и, осмеливаюсь взять его за руку. Еле удаётся обернуть пальцами широкую ладонь, кожей ощутить шероховатость и огрубевшие мозоли, что свидетельствуют о трудолюбии и силе воина, которого сломить могла лишь болезнь. Представить страшно! Каким же он был в сражениях, сколько побед одержал, и у скольких отнял жизнь этими сильными руками?

Будто услышав мои мысли, он резко сжимает мою подрагивающую ладонь, а после тянет в сторону. В точь как вчера! Будто привычку такую имеет. Не к себе, а от себя. Инстинкт самосохранения?

— Кто ты? — отрывает голову от подушки, и я подскакиваю с края ложа, куда уселась также неосознанно, как и залюбовалась им...

Неужели не помнит?

— Я…

Ваша пленница? Что ему ответить?

— Вы хотели пить…

Темнота немного рассеялась, бледные лучи утреннего солнца просачиваются сквозь стены шатра, позволяя разглядеть округу получше. Хан молчаливо наблюдает за мной, даже и не думая выпускать из хватки мою руку.

Буду выглядеть глупой, если перескажу вчерашние события? Потороплюсь? Как он на это откликнется?

Может, разреветься? Что мне сделать, чтобы отвлечь его хоть немного?

— Я не случайно здесь оказалась, — врать не хочется, а напрямую объяснить своё присутствие не могу. Он в бредовом состоянии находится, и вряд ли запомнит что-то из сказанного мной.

— Подать вам воды?

Но ведь смотрит в глаза так пристально! Словно в душу ворваться желает!

Меня в дрожь бросает. Куда легче было, когда он в бреду пребывал! Теперь же сосредоточиться сложно, предугадать его мотивы, и постараться сохранить спокойствие.

— Можно.

— Что, простите?

— Воды.

У самой в горле сухость противная появляется. Вспоминаю о том, когда в последний раз ела, и живот урчать начинает. Стыдливо жмурюсь, отгоняя мысли о еде прочь. Надо же было в такой момент о голоде подумать!

— Отпустите, пожалуйста.

В чёрных глазах вспыхивает странный блеск. Словно я что-то запретное у него потребовала…

— Куда?

— Руку отпустите… воды подать извольте.

Хватка на запястье мучительно медленно ослабевает. Выдернуть кисть не спешу, вдруг он проверяет меня… Не хочется вызывать подозрения, пока его жесты кажутся доверительными.

— Сможете присесть? — протягиваю ему чашу с чистой водой, не решаясь вновь к нему прикоснуться. Своевольничать больше не стану! Уж больно строгим и хмурым кажется мой покровитель. Только его гнева мне не хватало.

Ничего не говоря, он опирается на локти, и крепко сомкнув веки, приподнимается. Его тело словно наполняется силой и напряжением. Широкие плечи и руки бугрятся мускулами, под смуглой кожей словно сталь расплавленная твердеет. Глаз отвести невозможно. Пугающе красивый он!

Неловкость моя, вперемешку со страхом нарастает. Остерегаясь того, что ещё раз пролью на него воду, передаю ковш и отхожу на безопасное для Хана расстояние.

—- Как вы обходитесь без света? — запрокидываю голову, устремляя взгляд туда, где должен сверкать в солнечных бликах шанырак, и, тут запоздало до меня доходит мысль, что источник тепла и ветра, перекрыт беспросветно...