В погоне за Северным ветром

Глава шестнадцатая

Бронислав

Только оказавшись в собственной комнате и ощутив кожей шершавую поверхность пледа, я понял, почему в последнее время так не любил приезжать сюда. Глядя в белоснежный потолок, перечеркнутый точками-светильниками, перед глазами вспыхивали они…

Воспоминания о детстве.

Воспоминания о счастливом времени, проведенном в кругу семьи, накатывали радостной волной, щекоча нервы, пробуждали в груди звенящие от напряжения струны души.

Вот отец подбрасывает меня в воздух, а я заливаюсь собственным смехом, разбрасывая вокруг себя сотни серебристых брызг. Мама лежит на золотом берегу, пальцами ног врезаясь в горячий песок, и на ее открытом лице сияет улыбка.

Вот мы сидим за круглым столом, а мама суетиться у плиты, готовит острую свинину в духовке – любимое папино блюдо. Я в нетерпении ерзаю на своем неудобном жестком стуле, а Мирон кривит губы. Он не ест мамину стряпню, хотя я и уговариваю его и доказываю, как это вкусно! А мама обижается, грустит, опускает глаза в пол и стаскивает с руки толстую варежку, которая не дает обжечься о края противня. По кухне плывут волшебные ароматы, и я больше не обращаю внимания на эмоции остальных членов семьи. Никто из них не ругается, не кричит, не высказывает вслух свои обиды, а я и рад не замечать ничего вокруг.

Я еще много лет не понимал, как сильно мама винит себя за прошлое, за то, что оставила старшего сына и сбежала. Она знает, что Мирон ее не простит, отчаялась и больше не пытается привлечь его внимание, но до сих пор грустит.

Тогда, будучи еще школьником, я позабыл все темное и мучительное, что пряталось в моем сознании до переезда в дом Романовых. Я считал Павла своим родным отцом, я не понимал и не принимал правды, удивляясь, отчего Мирон не участвует в моих детских играх, отчего сторониться и смотрит с холодом и даже ненавистью. Я жил в своем эгоистичном мире, полном ярких впечатлений, солнечных дней и упоительных моментов редкой тишины. Я любил отца, я обожал маму, я боготворил серьезного и уверенного в себе старшего брата, пока этот самый брат не разбил мои хрустальные замки. Мирон сделал бы это раньше, не будь я таким… ребенком.

Какой я же был идиот! Наивный, слепой, добродушный, открытый и слишком уверенный в том, что никто из близких не желает мне зла. Мирон желал. Всей своей черной душой он мечтал оторвать мне крылья и растоптать в прах юношеские фантазии о совершенном мире. Он боялся отца, поэтому действовал исподтишка.

Я закрыл глаза руками и еле слышно застонал, вспоминая, как впервые натолкнулся на вырезки из газет, якобы случайно оставленные Мироном на кухонном столе. Сколько раз брат пытался затащить меня в библиотеку, чтобы показать «нечто интересное», но я всегда смеялся и отговаривался, отшучивался, убегал. Я и библиотека, нет, вы сами-то верите в то, что слышите? И вот однажды Мирон не выдержал и начал действовать в открытую.

В то лето я узнал, что Павел мне не родной отец. В то лето я повзрослел.

-Бронислав, к тебе можно? – несмело спросила Екатерина Осиповна, постучавшись в дверь и приоткрывая ее. Она стояла на пороге и смотрела на меня печальными глазами. Всегда опрятно одетая, подчеркнуто-элегантная, красивая, несмотря на возраст, тетя представлялась мне в детстве неким ангелом с прохладными пальцами и нежным голосом. Она и была единственным ангелом в семье Романовых, которому тоже подрезали крылья. Когда-то Екатерине Осиповне не позволили рассказать моей матери всю правду о Павле, и она согласилась, пошла на поводу у родителей, предала мою мать, как и все остальные родственники, и я не простил ее за это. И Мирон не простил. Своя, среди чужих, она осталась предана родному брату, но ни мама, ни я, ни Мирон по разным причинам так и не приняли ее обратно в нашу семью.

-Привет, - поздоровался я с тетей, поднимаясь на локтях и глядя на Екатерину Осиповну вопросительным взглядом. Она редко поднималась ко мне, мы вообще нечасто общались друг с другом.

-Здравствуй, - она прошла и робко присела на край кровати, поджимая губы. – Расскажи мне, что произошло между тобой и Милой.

Я приоткрыл рот, стараясь сдержать удивленный возглас, но так и замер.

-Постарайся меня понять, - быстро произнесла Екатерина Осиповна, сжимая тонкие пальцы в кулачки. – Она хорошая девочка, воспитанная, умная и такая ранимая, что мне больно смотреть, как ты ее обижаешь!

-И чем же? – хмыкнул я, подбирая длинные ноги и невольно скрещивая руки на груди.

-Я не слепая, - суровым голосом ответила мне Екатерина Осиповна, - и, если я не вмешиваюсь в ваши с Милой конфликты, это не значит, что я ничего не вижу. Ты сдернул с девочки очки и чуть не разбил их. Так ведут себя только варвары, но никак не дети Романовых!

-А я и не принадлежу семье Романовых! – с вызовом ответил я Екатерине Осиповне, а тетя лишь упрямо свела брови.

-Ты слишком болезненно принял правду, я всегда это знала, но нельзя использовать себе во благо подобные душевные раны. Когда надо, то ты сын Павла, а, когда тебе это не выгодно, то ты вспоминаешь, что Паша тебе не родной отец!

-А вот это жестоко, - хмыкнул я, вспоминая, что Мирон и Екатерина Осиповна – настоящие Романовы. У кого талант ранить словом, так это у них. Холодно, глядя прямо в глаза.

-Мила не та девочка, с которой можно поступать таким образом, - настаивала на своем тетя, - а ты не тот человек, который позволяет себе подобное. Так, что случилось между вами?

-Ничего! – резче, чем хотелось бы, ответил я, поднимаясь на ноги. – Но я извинюсь.

Тетя снова поджала губы. Эта привычка прочертила резкие морщинки в уголках ее губ, и я вспомнил, что она на пять лет старше отца. Родители уже не молоды, как раньше, а дочери Екатерины Осиповны давно обзавелись собственными семьями, только вот тетя никак не желает покидать этот дом. Она тоже помнит что-то хорошее, связанное с этим местом, только вряд ли в ее воспоминаниях есть я или мама.

Спустившись в гостиную, я отыскал взглядом очки Милы и осторожно подобрал их, мечтая наступить на тяжелую оправу и переломать ее раз и навсегда.