В Поисках Бессердечного Отца

Блудный отец

Хейскэ прибыл в Лазурь за полтора месяца до проишествия в лапшичной. Он плыл морем на торговом корабле, и даже здесь не упустил своей выгоды, нанявшись на корабль в качестве сопровождающего мага.

Высадившись, наконец, в Порту Арвен, Хейскэ первым делом заплатил гонцу, чтобы тот по дороге в Лазурь занес письмо в деревню подле Йиддвинн, в окрестностях Черной Пустоши и передал его Джиму Наседке, капитану деревенской дружины, у которого три года назад Хейскэ оставил дочь.

Всей душой наемник был уверен, что иначе сложиться и не могло. Иному ремеслу Хейскэ был не обучен, да и наклонностей не имел. А ребенка только прокормить - многих вложений требуется. К тому же, воспитатель из Хейскэ неважный. Не было у него достойных примеров, а дочь он любил сверх всякой меры и желал ей только самого наилучшего, пусть даже самому придётся многим поступиться.

Вот и поручил ое дочь надежному человеку, а сам отправился на заработки.

Хейскэ может быть поработал на севере Саккердонии еще, монстры не сказать, что отличаются силой и умом, а Снежная Ведьма хорошо платит. Но на сердце у него было не спокойно в последнее время из-за слухов, ходивших в наемничьих кругах последний месяц.

Ни одна попойка не обходилась теперь без байки о том, что девушке-гладиатору удалось сбежать из Колизея, а потом и от поймавшего ее в звериный капкан работорговца, и, по одной версии, ее до сих пор не смогли найти ни ее хозяева, ни наемники, по другой, ее изуродованное монстрами тело было найдено недалеко от Черного Леса. Сам по себе этот слух не очень тревожил Хейскэ, но в одной из его вариаций, бравая гладиаторша сбегала от работорговца с девочкой-хуаншимкой. В Лазури, выходцев из Хуан-Шима не то чтобы вообще не было, но внешность приметная, да и возрастчерноволосой соучастницы побега был для таких историй до странности мал и из разу в раз повторяется: восемь лет.

Если все это лишь придумка, с чего бы не сделать рабыню знойной красоткой лет эдак на десять-пятнадцать старше?

В добавок к тревогам, Хейскэ чувствовал себя виноватым – за два года ему как-то ни разу не представился случай ничего отправить дочери. Ни письма, ни подарка. Так уж вышло, что почтовое сообщение с Севером никудышное, а редкие торговцы наотрез отказывались идти в какую-то Всеблагой Матерью забытую деревню, сколько не предлагай серебра. Из Стерха-то незадачливый отец регулярно отправлял и деньги, и письма.

В конце концов, тревога и вина изъели его до такой степени, что он свалился с лихорадкой, а едва оправившись твердо решил оставить службу и навестить ребенка.

Морально Хейскэ был готов к тому, что дочь напрочь его забыла, что папой она зовет Джима, а мамой его жену. И если так действительно произошло вмешиваться в картины семейной идиллии Хейскэ не собирался, даже напротив, был бы рад убедиться, что все так и есть. Но эгоистичное желание увидеть кровиночку, пусть даже Дороти вполне б могла догадаться, что Джим ее обманул, было непреодолимо.

А думать о том, что девочка-хуаншимка из слухов – его маленькая и беззащитная Дороти, Хейскэ себе настрого запретил.

Аккурат к Дню Середины Лета Хейскэ добрался до Йиддвинн.

Женщина из местных, имя которой охотник давно запамятовал, смотрела на Хейскэ так, будто у него плечом стояла Злая Ведьма Мари.

На подготовленном кострище лежал труп. Не хороший знак - появиться в день похорон. Сердце Хейскэ сжалось. Он растолкал селян и подошёл поближе.

Лицо Джима застыло восковой маской, а саван стыдливо прикрывал багровеющий след веревки.

- Что здесь произошло? – спросил Хейскэ, ища в толпе прямой и честный взгляд – женщины виновато отводили глаза, пряча детей за подолы юбок, мужчины разглядывали носки башмаков.

Почему все молчат? Джим не сам удавился? Обычно деревенские расправы так не выглядят. Тайком удавили? Кто? За что?

Ни одного адекватного объяснения происходящему. Что случилось в доме Джима Наседки, что он ни нашел ничего лучше, чем повеситься, бросив весь свой громадный выводок неграмотной и бестолковой жене?

От кострища Хейскэ шагнул к дому Джима, и за спиной у него раздался надрывный вой. Он стряхнул с себя уцепившуюся за него женщину и пинком открыл дверь. Среди замерших в ужасе детей не было ни одного, похожего на Дороти.

Бездумно Хейскэ схватил одним рывком самого высокого за воротник, пацан с перепугу начал реветь. Пока Хейскэ пытался разобрать его бессвязное мычание, две женщины вопя принялись на перебой умолять его отпустить мальчика. Бормоча что-то про вину.

- Объясните сначала, что творится?
Снова тишина.
- Дороти… умерла? – тихо спросил Хейскэ, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.
- Мы не знаем! – прокричала женщина.
- Как не знаете…

Тяжелая черная мысль, запрятанная в самый далекий ящик сознания, вырвалась на свободу, порождая невыносимую злость. Хейскэ отшвырнул мальчика и схватил одну из женщин за волосы.
- Вы продали Дороти?!
- Да, но мы слышали, ей удалось сбежать!
- Вы продали Дороти работорговцу! Когда это было? Где этот ублюдок?

«Как я мог оставить тебя одну?»

Старейшина деревни Йиддвинн, дышащая на ладан бабка-ведунья, звавшаяся Вельма. Она опаздывала на похороны, и появилась, когда Хейскэ не помня себя от горя и ярости трепал сеоянку за волосы выкрикивая что-то по хуаншимски.

Вельма не одобряла продажи девочки, и если б она не была в Порт Арвене, пока Джим сговорился с работорговцем, настучала бы паршивцам по первое число.

К сожалению, когда она вернулась в деревню, было поздно.

Когда Вельма наказала Джима, он храбрился и заявлял, что до сироты дела никому нет, а его дети теперь живы, и что Дороти все равно бы ушла, рано или поздно, а его малыши останутся в общине и с них будет польза всей деревне.

Но когда пришло письмо от Хейскэ...

Старейшина Вельма своими глазами видела как Джим получил письмо. Как посерело его лицо, когда он, его прочитал. По ее словам, Джиму сделалось дурно, пот с него тек тремя ручьями.