В поисках Монбара

***

Лоренс следил украдкой за Сальватором и старался ни в чем не отставать от него: наполнял ведра морской водой, бежал с ними к святилищу, расчищал храм от горевших досок, спасая жертвенник и свитки. То же делали остальные пираты. От скорой опасной работы глаза капитана горели как в лихорадке; его светлые волосы, взъерошенные будто после многочасовой битвы, в зареве огня казались золотыми. Расчищать путь к святилищу, когда вокруг огонь, оказалось многим не под силу. И еще сложнее было поверить в чудо тем, кто навсегда разучился верить, плакать, любить.

До парохета, вышитого серебряными и шелковыми нитями с изображением некогда цветущих деревьев и львов, добрались лишь двое – Лоренс и капитан. Сальватор сорвал завесу, охваченную пламенем, и отбросил подальше от кивота. Огонь опалил руки, но капитан улыбался. Его мягкая улыбка могла бы казаться странной, кощунственной, если бы не отчаянное упорство, выдававшее искреннее желание спасти святилище – сердце синагоги. Он улыбался, словно ему нравилось, что он делает, словно в нем пробудилась давно уснувшая героическая натура. И во всех его движениях сквозила уверенность, грация, сила. Истинно лев Аравийской пустыни воплотился в человеческом обличии!..

Задыхаясь от дыма, двое выносили священный ковчег, когда рухнула мраморная колонна, обнажилась мехица, треснуло перекрытие. Лоренс упал, не чувствуя ног. Сотни, тысячи кружащихся над ним огненных искр, желтых, оседающих песчинок, обрывков папируса, похожих на крупные хлопья снега цвета червленого серебра – вот что увидел Лоренс. А потом узкий канал, по которому, как по судоходному шлюзу, уносило его вдаль, все дальше от капитана и родного поселения…

Запах благовоний, смешанный с тлением невызревшего хлеба, вернул квартирмейстера к жизни. Открыв глаза, Лоренс едва узнал, где он. Потом, силясь вспомнить что-то, различил склоненное над ним влажное, раскрасневшееся лицо капитана. Некогда белоснежная рубашка Сальватора с отложными манжетами превратилась в смоляные лохмотья, а кожаные штаны и сапоги, прежде вычищенные до блеска, были насквозь проедены дымом. Одежда самого Лоренса напоминала рубище ветхого человека.

А потом до Лоренса донеслись причитания раввина, от которых зазвенело в ушах и тяжелее стало дышать, словно на него обрушилась еще одна мраморная плита…

Увы, чуда не произошло, и синагога сгорела.

– О, горе мне, горе! – причитал раввин, обращая мольбы к небу. – За что такая кара, Боже правды моей?! За что в тесноте Ты давал нам простор? Благословен Господь, дающий хлеба. Мы все люди твои. Зачем же теперь Ты караешь нас?

Квартирмейстер с волчьей преданностью смотрел на раввина и наконец заставил себя сесть. Ноги по-прежнему отказывались повиноваться.

– А арон-кодеш, ковчег? – будто спрашивал его взгляд.

– Спасли. И часть библиотеки.

– Слава Богу.

В это время пираты с большим интересом изучали ковчег.

– Что это? Похоже на шкаф какой-то. А вдруг там золото, – переговаривались они между собой.

Арон-кодеш был сделан из красного дерева шиттах[i], два с половиной локтя была длина его и полтора локтя ширина, и полтора локтя высота. Вверху ковчега было изображение скрижалей завета с какими-то странными буквами, то ли на арамейском, то ли на мавританском языке. Во всяком случае, таких написаний никто из тех, кто взялся раскрыть ковчег, не знал, да и мало кто вообще из них умел читать. Массивная крышка никак не поддавалась, вызвав бурю проклятий и ругательств. В ход пошли ножи, мачете, приклад мушкета. Одинокая корова, уцелевшая после пожара и которую с трудом удалось изловить, теперь привязанная к столбу, мычала и, словно в такт ударам по ковчегу, била копытом удойник.

Раввин с ненавистью смотрел на пирата с кинжалом, царапавшим священное дерево, а потом будто очнулся, не выдержал, с омерзением отстранил его:

– Прочь, варвары! Оставьте святыню! Господь покарает вас и ваших детей, ваших внуков и правнуков и весь ваш богомерзкий род!

Потом упал на колени, прикрывая от нечестивцев святыню; рыдая, обхватил руками ковчег.

– Вейз мир, вейз мир, – причитал он, в священном трепете целуя крышку поруганного ковчега. – О, Гавриэл, зачем ты привел неправедных в дом?! Ведь я просил тебя никогда не делать этого!

Гавриэл, стоя на непослушных коленях, рвал на себе волосы, не в силах что-либо исправить и не смея прикоснуться к святыне и раввину. Тяжесть невыплаканных слез боли, унижения, обиды, отчаяния была ни с чем не сравнима. Ослепленный от ненависти к невидимому врагу, он уже забыл о мраморной колонне, придавившей его в синагоге.

И сказал им пророк их: «Знамением его предназначения для вас явится Ковчег, в котором вам от Господа вашего благодать и мир».

Слова Торы будто кузнечным молотом отдавались у него в ушах и в сердце…

Пираты, переглядываясь между собой, застыли в недоумении, кто-то чесал в затылке, кто-то так и стоял с раскрытым от удивления ртом; кто-то курил, пытаясь снять напряжение. Что они опять сделали не так? Почему раввин гневается и грозит им геенной огненной? Почему квартирмейстер злится? Что за странное поведение капитана? Зачем они вообще бросились в синагогу, когда и так ясно было, что она сгорит? Зачем рисковали жизнями? Ради каких-то книг? Ради какого-то странного предмета, то ли шкафа, то ли еще чего? Вот тебе и благодарность. Тумаки да ругательства боцмана, да колючий взгляд квартирмейстера...