В поисках Монбара

***

Бейт Олам, иначе Дом вечности, выложенный из белого редкого камня, с вытянутыми колоннами, наподобие мавританских, украшали барельефы с изображением львов под Древом Плача, свитками Торы и скрижалями Завета. Над входом было написано: «Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Господне благословенно!»

Сальватор шел за Лоренсом, с интересом рассматривая вылинявшие на солнце плиты и каменные надгробия, местами потрескавшиеся от сезонных дождей и яркого света. Изредка капитан останавливался, чтобы прочитать на камнях полустертые буквы. На некоторых надгробиях были надписи двуязычные, а где-то полиязычные.

Над одной из гробниц, как некий сакральный символ народов, когда-то населявших землю, высился солнечный диск с треугольником в центре и всевидящим оком.

У входа в гробницу стояли каменные стражи – хранители сна умерших. Скульптуры, похожие на те, что Сальватор видел прежде в готических храмах Севильи, Сигло де Оро: химеры с львиными головами, козлиными туловищами, угловатыми крыльями, как у летучих мышей, и длинными хвостами, похожими на змеиные. А еще было изображение псов, чем-то напоминавших египетских сфинксов. И вокруг их, вокруг чудовищ, при входе в гробницу, вместо каменистой земли лежал, переливался в лучах полуденного солнца, разогнавшего дождевые тучи, крупный ярко-желтый песок, нигде прежде не встречавшийся на Карибах.

Они вошли внутрь гробницы. Было так тихо, что раздавалось эхо шагов. Сальватор остановился возле надгробия, чтобы рассмотреть четко вырисовывавшиеся на камне круг, череп и кости. Прочел полустертую надпись, наполовину скрытую за ярко-желтыми и алыми цветами, издававшими тонкий мускусный запах:

«Авраам Габай скончался 22 таммуза 5426 года, что соответствует 26 июня 1665 года. Господь да простит его грехи. Аминь».

– Что это?

– Лучше не спрашивай, капитан. Это не моя тайна, – ответил квартирмейстер и указал на могилу с цветами. – Здесь покоится мой отец.

Видя недоумение Сальватора, Лоренс пояснил:

– Мой отец умер после того, как узнал, кем стал его сын. Он никогда бы не смирился с тем, что я – вор и убийца. Пират… Для сефарда это унизительное ремесло, подобное ремеслу проститутки. Мой отец думал, что я арендую корабль у христиан и торгую с англичанами.

– А цветки мальвы? Они же живые! Цветы?!

– Да. Моя мать приносит их сюда каждое утро, кроме субботы.

И, сказав это, больше ничего не поясняя, Лоренс направился дальше, в Дом омовения, который торжественно и скорбно возвышался над стелой гробницы.

Дом был сооружен до того, как сефарды перешли жить ближе к морю. Дверь в бейт-тахара казалась слишком узкой и маленькой. «Чтобы внести покойника, нужна другая дверь», – подумал Сальватор.

«Эль мале рехамим…» – прошептал Лоренс слова молитвы и открыл дверь.

Они вошли в Дом, ступая по выцветшим керамическим плитам, по причудливо сплетавшимся узорам каменных цветов, и минуя темную узкую сводчатую галерею, куда едва проникал солнечный свет. В зале ожидания с хорами и некогда белым, теперь уже полуразрушенным сводом было прохладно, неуютно, сыро.

Сальватор остановился, задумался. Он испытывал какое-то мистическое чувство, когда находился на кладбищах. Радость ли, удовольствие от общения с умершими, но он чувствовал тонкую, незримую сопричастность с ними, ощущал каждой частичкой тела невидимое глазу перекрестие пространств, скрещение времен. А здесь еще и незнакомое, но от того не менее желанное ожидание встречи. Вспомнились стихи Овидия: «Morte carent animae, semper priore relicta sede novis domibus vivunt habitantque receptae»[i]. Сальватор произнес их вслух и обернулся, чтобы посмотреть на квартирмейстера. Но тот исчез, словно растворился в туннели времени и пространства…

Капитан не знал, сколько простоял там, возле колонны. Вечерело, и какие-то блуждающие неясные тени собирались вокруг Дома омовения.

Вдруг за колонной мелькнуло видение в белом одеянии. Прелестное юное создание было столь хрупким, что Сальватор мог счесть его вполне бестелесным, если бы создание не проговорило:

– А, вот ты где. Я знала. Красивый и сильный. Мы обязаны тебе спасением?! Как тебя зовут?

– Сальватор, – ответил капитан, с интересом разглядывая девочку тринадцати лет с огромными серо-голубыми глазами. Ее миловидное лицо напоминало сердечко купидона, и, когда она приблизилась, еще больше вытянулось от удивления.

– Саль-ва-тор, – протянула она, будто смакуя каждую букву имени. – Спаситель.

– А тебя как зовут? Наверное, у тебя очень красивое имя.

Но девочка ничего не ответила. Она искренне, непосредственно любовалась мужчиной. И в этой ее непосредственности было еще что-то, отчего капитану захотелось коснуться ее растрепанных, похожих на мелкие змейки, волос, взять ее за руку и поцеловать маленькие нежные пальчики.

– Ада, так нельзя! – воскликнула неожиданно откуда появившаяся высокая женщина в черном траурном одеянии, разрушая прелесть и тишину чистой, восторженной встречи. Подбежала к девочке, отдернула ее от капитана, гневными словами начала воспитывать:

– Как ты можешь?! Разве я не учила тебя?! Разве не учил тебя отец и брат? А ребе? Что ты скажешь ему?

Потом, обернувшись к Сальватору, сказала с едва заметной улыбкой на красивом лице, омытом бессонными ночами:

– Простите нас, добрый человек. Я – Яффа, мать этой девочки. Обещаю, впредь она не будет докучать вам. Пойдемте с нами. Мой сын, Габриэл, просил найти вас. Он ждет у входа.