В поисках Монбара

Глава 7

Мо-бей или, вернее, Монтего-бей располагался на берегу глубокого сияющего залива. Сальватор слышал, что рассказывали о городе местные жители. Да и Монбар часто упоминал о Мо-бее, как о месте, где можно хорошо отдохнуть перед долгим и трудным походом в море. Когда-то Мо-бей был оазисом древней индейской культуры, но испанцы, пленившиеся дарами дикой природы и богатствами араваков, захватили территорию, уничтожив все, что могло напоминать о языческом прошлом. И все же что-то испанцы переняли у индейцев, например, рецепты снадобий и пряности, что сказалось на торговле, поставках и закупочной цене товаров. Испанская корона могла рассчитывать на хорошую прибыль и выгодные торговые пути. Через залив (испанское его название Мантеко[i], «Залив сала») вывозили лярд, кожу и мясо диких свиней.

Когда англичане устремились в Вест-Индию, они потеснили католических миссионеров и вскоре, благодаря политике Оливера Кромвеля, колония стала протестантской. Нещадно уничтожалась дикая природа, и на месте вырубленных и выгоревших тропических лесов расцветали плантации сахарного тростника. Одним словом, общественный закон Англии сломил свободу и религию дикарей…

А когда-то Мо-бей славился заповедными лесами махагони и дальбергии, желто-серой заболонью, глядя на которую возникало ощущение небесного костра, неопалимой купины. Место по-прежнему казалось живописным, и Сальватор, в силу своей восторженной натуры, которую не смогли угасить глубокая обида, ненависть и вражда, ставшие его неизменными спутниками несколько лет назад, любовался пейзажем. Большие поразительно-яркие цветы мальвы утопали в зелени. Завораживали капитана и невысокие горы, с которых струилась, бежала, стекала каскадами жемчужно-лазурная вода.

Малыш Стив заговорил, нарушая тишину заповедной природы:

– Лоренс, друг, почему ваш пастор такой вечно недовольный, словно проглотил черную метку? Я ж искренне интересуюсь, что к чему. Мне же непонятно, за что он вдруг палит изо всех пушек, словно ему подрезали концы, а то вдруг молчит, будто выжидает, чтоб сойтись якорями. И я только спросил про свинину.

Лоренс нервно передернул плечами на последние слова канонира и ускорил взмахи веслами, рьяно гребя к берегу.

– А еще что плохого в том, что я просто посмотрел на бамбиночку с глазами, что колеса моей малютки? Его ж как да вывернуло, как алидаду во время шторма. А я ж ничего плохого. А если задраить, у меня на то рука есть.

Тут квартирмейстер перестал грести и, несмотря на внушающий уважение вес и рост канонира, схватил Малыша за грудки.

– Во-первых, у нас нет пасторов, а раввин, ребе. Во-вторых, еще хоть раз посмотришь на мою женщину, последний глаз потеряешь и еще то, за что Богу ангарий давал! А, в-третьих, для тебя я – Лоренс де Графф. А, в-четвертых, сколько раз говорил: заткнись!

Толкнул его так, что канонир чуть не вывалился из шлюпки. Сам же быстро выбрался на берег, отряхиваясь от брызг фонтана, который устроил, прыгая в холодную воду.

Малыш насупился, почесал в затылке, раздумывая, что делать, отвечать или не отвечать квартирмейстеру (поскольку Лоренс был старшим на судне), сходить или не сходить на берег, пока наконец Сальватор не подтолкнул его.

– Идем, Малыш Стив. Бери свою малютку. Дальше пешком. К вечеру надо успеть в Мо-бей.

Малыш Стив, убедившись, что воды ему по колено, послушно выбрался из шлюпки. Схватил брошенный капитаном трос и, подойдя к дереву, цеплявшемуся корнями в ил залива, подтянул шлюпку; осмотрел, в порядке ли бортовые (дельные) вещи. Потом бережно поднял кулеврину (словно пушка была невесомой) и опустил на плечо. «Маленькая», – ласково проговорил он, похлопав переливавшейся в лучах утреннего солнца стальной корпус.

Путь предстоял неблизкий, но для канонира, привыкшего управлять тяжелой артиллерией и имевшего габариты тела, подобные Малышу, это было так же, как лондонскому щеголю совершить вечерний променад.

– Вот, капитан. За что он так? Я же ничего плохого. Я же не знал, что та бонна-донна его женщина.

– Знаю, Малыш… Запомни, это его сестра, и подходить к ней ближе чем на сто шагов, не советую никому. Убьет же сеньор Графф, как кара Божия настигнет, – сказал Сальватор, пряча улыбку.

Лоренс злился, намеренно, не оглядываясь, шел впереди, раздраженно размахивал мачете и разрубал мангровые заросли.

Через полчаса пути одолели москиты. Лезли в глаза, уши, нос. Изредка Лоренс дергал головой, плечом, ногой, пытаясь согнать насекомых, но по-прежнему не оборачивался…

Сальватор сорвал с лимонного дерева плод, кусая сочную мякоть лимона вместе с тонкой шкуркой.

Канонир шумно выдохнул и воскликнул:

– Разрази меня гром, капитан, как вы можете есть эту кислятину?!

– А ты попробуй. В лимоне больше всего сахара. М-мм…

И капитан, смазав лицо и руки лимонным соком, бросил выжатый плод шедшему чуть поодаль канониру, увлеченно беседовавшего с атаковавшими его насекомыми. Малыш Стив поймал лимон и, облизнув его, выругался отборными словами боцмана, чем рассмешил капитана и вызвал улыбку Лоренса…

Квартирмейстер помирился с канониром после того, как они прошли пешком несколько миль. За это время Лоренс сообщил, что Законодательный Совет Ямайки и близлежащих островов высказывался за повышение налогов на землю и ограничение прав евреев (торговое вето). Закон был принят благодаря стараниям советников Томаса Линча, а дальше последовали погромы еврейских поселений.