В поисках Монбара

***

За кузницей леди Джоанны было место пыток и свершения показательных казней, устраиваемых хозяйкой плантации ради потехи и в назидание непокорным слугам и рабам. Мароны, нерасторопные, неумелые, кто мог испортить мотыгу, разбить тарелку, получали обычно 50 ударов плетьми. Тот, кто не слушал или просто зевал, на весь день оставался без воды и еды. Тот, кто грубил управляющему, наказывался плетьми и на три дня заключался в кандалы. А тот, кто выказывал даже мысленно пренебрежение к баронессе, мог уже считаться заочно мертвым.

И пока леди Джоанна выбирала, как наказать своих обидчиков, Сальватор намеревался красиво уйти с плантации. То, что хозяйка не отпустит их и тех, кто стал свидетелем прилюдного унижения баронессы Голдширской, было ясно без слов. Униженная и оскорбленная женщина может сделать все, что угодно. А если это леди Джоанна, то она (по слухам) своенравна и обладает незатейливым вкусом, о чем говорили, в частности, шторы горчичного цвета, скрывавшие от любопытных рябивший глаза потолок и стены спальни…

Сальватор миновал надсмотрщиков, сказав, что хочет пить, а сам, наполнив ковш дурно пахнувшей водой из колодца, из которого обычно поили рабов, медленно, обогнув конюшню и скотный двор, направился к кузнице. Оттуда доносились протяжные, почему-то знакомые капитану звуки и стоны.

Несмотря на ранний час, в кузнице, не имевшей окон, было душно и жарко. При свете факела высокий, плотного сложения коваль с усердием выполнял привычную работу – вбивал гвозди. Но кузнец не подковы чинил, а разбивал в кровь ноги человека, прикованного к верстаку.

Увидев Сальватора, кузнец схватился за верстак и, ловко развернув его, показал мастерство во всей красе. А наказанный раб издал что-то нечленораздельное и замер, поник головой. Наверное, потерял сознание от боли.

Сальватор сжал кулаки, но заставил себя вежливо поклониться кузнецу.

– Я слышал, у леди Джоанны чудные мастеровые и теперь вижу это воочию. Мне как раз надо сковать цепь. Сможете?

– А то… Смогу. Я - Янхель. А вы кто?

– Я – Сальватор. Гефест с вами не сравниться, Янхель.

В этот момент прикованный к верстаку несчастный снова поднял голову, посмотрел на капитана единственным заплывшим глазом и, подавив стон, с недоумением cказал, будто не веря в то, что с ним произошло:

– Она решила, что я буду ее конем. Она решила, что меня надо подковать. Разве я животное, а, капитан?!

И столько боли и страдания было в его возгласе, что никто никогда бы не услышал от Малыша Стива, если бы не обстоятельства пребывания в доме гостеприимной баронессы.

– А, вот в чем дело! – воскликнул Янхель, взял раскаленные щипцы и угрожающе выставил их в сторону чужака.

Сальватор увернулся от опасности, выплеснул в коваля воду, затем запустил ковшом в голову мастерового, ворочавшего по наковальне кувалдой. Замешкавшийся ударник, почесывая ушибленный затылок, чихая от медной пайки и крицы, осевшей в волосах, пытался зайти слева.

Силы были не равны, да и шум в кузнице привлек внимание со двора.

– Уважаемый Янхель, скажу, Nondum adesse fatalem horam[i], –и с этими словами Сальватор устремился к выходу.

– Стой, проклятый раб! Я выжгу тебе метку!

– В другой раз неизвестно, кто им окажется.

В дверях капитан столкнулся с Лоренсом и, обменявшись с ним взглядом, схватил молот и запустил в коваля. Отвлеченный появлением нового чужака, коваль пропустил удар и упал с разбитой молотом головой. Грудь Янхеля возмущенно вздымалась, как в горниле меха.

– Вот как так, капитан. Разве я сделал что-то плохое? Я же хотел добра, так? – сокрушался канонир, пока Лоренс расправлялся с мастеровым, добивая зубилом, а капитан пытался снять рабские кандалы.

– Так.

– Почему Бог позволяет зло? Она же, она как ангел… Вот ведьма!

Когда кандалы пали, Сальватор смог снять тело с верстака.

– Как ты, Малыш? Ты можешь идти?

– Капитан, я не чую себя, ноги мои сгорели, да?! Их столько раз отправляли в горнило, что я точно раз десять был в гостях у чертовой бабушки.

– Когда это могло случиться, Малыш? Мы только одну ночь здесь.

– Оставь шутки, квартирмейстер, если не хочешь продлить удовольствие от пребывания в этой святой обители, – строго сказал капитан. – Лучше помоги мне.

– Оставьте меня, капитан, – всхлипывая причитал Малыш Стив. – Зачем я вам? Я теперь бесполезен.

– Успокойся, приятель, – помогая поднять канонира, напоминавшего по весу добротный дубовый шкаф столетней давности, пыхтя, говорил Лоренс. – Мы своих в беде не бросаем. А ноги у тебя есть, это как фок-грот-брамсель мне в левое ухо.

– Точно? Как фок-грот-брамсель?

– Точно. И стоять тебе на вахте прямой бизань-мачтой еще триста ночей за то, что втянул нас в эту авантюру.

Малыш Стив слабо улыбнулся. Его ноги опухли и посинели так, как бывает только при открытых переломах. Сальватор снял с запястий коваля, нелепо застывшего на полу, серые обмотки и обвязал ими стопы Малыша. Канонир потерял много крови, и нужно было вытащить гвозди из его ступней: могло случиться заражение, гниение мягких тканей. Но у Сальватора не было с собой ни травяной настойки, ни нужных инструментов, да и времени не было.