В поисках света

Глава I

Мальчик бежал вперёд, сбивая дыхание, спотыкаясь о неровные камни дорожки. Под подошвами хрустел гравий, воздух резал лёгкие, но он смеялся — не от радости, а от нетерпения, от того особого чувства, когда кажется, будто мир нарочно движется слишком медленно.

— Быстрее! — крикнул он, даже не оборачиваясь. — Король уже едет. С ним вся свита!

Тонкие пальцы сомкнулись на его запястье.

— Стой.

Он дёрнулся резко, почти сердито, но удержался. Девочка была всего на год старше, но в её голосе уже звучало то, чему не учат — спокойная уверенность, перед которой он инстинктивно останавливался.

— Отец будет сердиться, — сказала она тише, почти шёпотом. — Веди себя прилично.

Томас нахмурился, шумно выдохнул, но позволил себя остановить.

Им перегородили дорогу.

Мальчик лет десяти стоял, сложив руки на груди, будто ждал их именно здесь. Его поза была слишком взрослой для его возраста, а взгляд — тяжёлым, неприятным, таким, от которого хочется сделать шаг назад, даже если ты ничего не сделал.

— Куда ты несёшься, Томас? — протянул он с усмешкой. — Словно за тобой гонится стая волков.

Томас сжал губы и машинально отступил на полшага, бросив быстрый взгляд на сестру.

Она вышла вперёд.

Не демонстративно, не броско — просто так, как если бы это было самым естественным движением в мире. Словно её место всегда было именно здесь — между.

— Он не хочет опоздать, — сказала она спокойно. — Отец велел всем быть на месте.

Мальчик шагнул ближе.

Слишком близко.

Его пальцы грубо коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. Кейтлин не вскрикнула, не отшатнулась — лишь на мгновение напряглась, и в этом напряжении было больше достоинства, чем страха.

— Ты слишком мала, сестрица, чтобы понимать, — сказал он негромко, почти ласково. — Вся эта свита едет сюда не просто так. Тебя хотят отдать. Как свинью на базаре.

Мгновение — и в её глазах вспыхнуло что-то острое, живое.
Она резко скинула его руку, словно стряхивала грязь.

— Что ты придумываешь, Генри? — сказала она. — Дай нам пройти.

Она взяла Томаса за руку — крепко, уверенно — и попыталась обойти старшего брата.

Генри схватил её за плечо.

— Кейтлин, ты…

Он не договорил.

Его лицо изменилось мгновенно — словно на него упала тень.

— Отец, — произнёс он громче, уже с другой интонацией. — Я их нашёл. Они не хотели идти.

Кейтлин обернулась.

Позади стоял высокий мужчина. Его фигура заслоняла свет, и в первый миг Кейтлин ощутила знакомый укол — не страха даже, а того детского ожидания наказания, которое возникает прежде, чем прозвучит голос.

Но стоило их взглядам встретиться, как суровые черты смягчились.

Он узнал её сразу — не взглядом, не походкой, а тем, как она стояла: прямо, упрямо, не отводя глаз.

Он улыбнулся.

Подхватил её на руки легко, почти невесомо, как делал это с тех пор, как она научилась ходить. Её голова привычно легла ему на плечо, и на мгновение мир стал таким же, как раньше — до утрат, до договоров, до слов, которые нельзя вернуть назад.

— Мы не убегали, — прошептала она ему на ухо. — Правда.

Он кивнул, словно это было единственно возможным объяснением.

Кейтлин замялась. Закусила губу, собираясь с духом.

— Ты… ты правда хочешь меня продать?

Он остановился.

Не сразу. Словно эти слова сначала прошли сквозь него, нашли место, где было больнее всего, и только потом заставили замереть.

Он медленно опустил её на землю и посмотрел на старшего сына — долго, пристально, так, что тому стало не по себе.

Потом снова перевёл взгляд на Кейтлин.

— Кейтлин, — сказал он наконец, и в голосе его не было строгости, только усталость. — Разве я способен на такое?

Она искала ответ в его лице. Не в словах — в нём самом.

Он выдержал этот взгляд…
И всё-таки отвёл глаза.

Потому что правда была сложнее любых обещаний.

Потому что ради мира иногда приходится отдавать то, что любишь больше всего, и делать вид, будто это не жертва.

Когда-то её мать ненавидела его.
Потом — полюбила.
Он сам не заметил, в какой момент одно стало другим.

Теперь её не было.

А всё, что у него осталось, — это дети.
И дочь, в которой он видел её каждый день: в повороте головы, в упрямстве, в том, как она не отступала, даже когда было страшно.

И от этого сердце болело сильнее всего.

Замок в тот день был украшен иначе, чем обычно.

Фиолетовые ирисы и белоснежные лилии переплетались на гербах двух могущественных домов — не как украшение, а как знак. Воздух был плотным, напряжённым, словно сам камень стен знал: происходит нечто важное.

У главных ворот собрались все.
Придворные выстроились ровными рядами, слуги затаили дыхание, гвардия застыла, словно часть декора.

Герцог поставил дочь рядом с собой.

Кейтлин машинально разгладила складки нового платья. Ткань была непривычно жёсткой, и она поймала себя на том, что ищет взглядом отца — не поддержки даже, а уверенности, что стоит именно там, где должна.

И тогда послышался топот копыт.

Карета остановилась.

Король вышел первым.

Он двигался так, будто не входил в пространство, а подчинял его себе. Его походка была уверенной, отточенной, взгляд — холодным и скользящим, словно он видел не людей, а расстановку фигур. В этом взгляде не было любопытства — только расчёт.

Он не улыбался.

Королева шла рядом.

Её появление будто смягчило воздух. Ветер играл прядями её волос, и в каждом её движении было что-то удивительно живое — не показное, не выученное, а настоящее. Она смотрела вокруг внимательно, мягко, словно различала не лица, а людей.

Между ними шёл мальчик.

Ему было семь.

Александр держался прямо, но не напряжённо. Его шаги были чуть неровны — не от неуверенности, а от того, что мир вокруг был слишком большим и слишком интересным. Его взгляд блуждал по толпе — живой, открытый, цепляющийся за каждую деталь.