В поиске дна печали

Глава 36

На парковке Гарри задержался всего на секунду. Вокруг кипела ночь — огни реклам резали глаза, машины сигналили вдалеке, чей-то смех доносился с тротуара. Но здесь, в тесном коконе салона, всё это перестало существовать. Был только он и его рука, тёплая, уверенная, переплетающаяся с моей так, будто могла удержать в этом мире.

Его пальцы скользнули по запястью, задержались чуть дольше, чем нужно. Лёгкое, почти невесомое касание оставило след, словно он пытался запомнить меня не глазами, а через кожу — каждую линию, каждый изгиб. Я чувствовала, как от этого прикосновения по руке побежали мурашки, будто невидимая сеть протянулась между нами и держала крепче любых слов.

Он наклонился ближе. Пространство между нами сузилось до нескольких сантиметров. Его парфюм — терпкий, с тёплыми древесными нотами — наполнил воздух и словно вытеснил кислород. Моё сердце сбилось с ритма, а в голове возникла ясная мысль: если сейчас время остановится, я не буду против.

Когда его губы коснулись моих, это было не стремительно, не властно — осторожно, почти нежно, но с той сдержанной силой, которая только сильнее обжигала. Поцелуй длился всего миг, короткий, как вдох, и всё же в этот миг внутри всё дрогнуло, сжалось и упало куда-то глубже, туда, где хранится самое настоящее.

Я улыбнулась сквозь этот поцелуй, губы едва оторвались от его губ, и, не открывая глаз, я прошептала едва слышно, так, будто доверяла ему свой самый тихий секрет:

— Спасибо, что довёз.

— Спасибо, что есть, — ответил он низко, с той хрипотцой, от которой у меня всегда дрожали колени.

Эти слова ударили сильнее любого признания. В них не было пышных фраз — только простая правда, которая пробирала до костей.

Он не отстранился сразу. Наши лбы почти соприкоснулись, дыхание переплеталось, и мир сузился до этого маленького, тесного пространства, где не существовало ни города за окнами, ни чужих глаз, ни будущего «первого удара». Только мы.

И потом — второй поцелуй. Уже не осторожный, не пробный. Его губы вернулись к моим настойчивее, жёстче, дольше. В нём было всё: и сдержанная ярость, и желание, и то обещание, которое он никогда не скажет вслух. Мои пальцы сжались в его руке, сердце стучало так громко, что, казалось, этот звук слышен в замкнутом салоне.

Когда он наконец оторвался, воздух ворвался резко, будто я всплыла из-под воды. Щёки горели, губы были припухшими, и я почти не сомневалась — он это видел. Его глаза метнулись к моему лицу, задержались на губах, и он усмехнулся — коротко, но с тем оттенком, в котором было слишком много смысла.

— Иди, — сказал он тихо, будто это было труднее, чем всё остальное. — Они ждут.

Я задержалась ещё на секунду, будто мои пальцы всё ещё держали его ладонь, даже когда он отпустил. В груди билось слишком громко, и я боялась, что он услышит. Но Гарри только смотрел — пристально, так, словно хотел удержать меня этим взглядом дольше, чем позволяла реальность.

Я выдохнула, собрала в кулак всю решимость и потянулась к дверце. Холодный металл ручки обжёг ладонь — слишком резкий контраст после его прикосновений.

На улице пахло бензином, влажным асфальтом и ночным городом. Я шагнула прочь из машины, чувствуя, как внутри что-то протестует: оставаться хотелось сильнее, чем идти. Но фары мигнули один раз — коротко, как знак «я рядом». Это придало сил.

Дом встретил привычной тишиной подъезда — запах стиранного белья, чьи-то голоса за стенами. Я поднялась по лестнице медленно, считая шаги, словно откладывала возвращение в свой другой мир.

Ключ провернулся в замке, и дверь квартиры поддалась сразу, будто ждала меня. В лицо ударил тёплый свет лампы и запах хлеба. И тут же — шум. Живой, настоящий, мой.

Он буквально влетел в прихожую вихрем, волосы взъерошены, на носу пятно от карандаша. В одной руке он сжимал картонный меч, разрисованный фломастерами, в другой — своего мятого льва, у которого ухо держалось на честном слове.

— Ма-ам! Смотри, он теперь умеет рычать! — и тут же сам заревел так, что у меня зазвенело в ушах.

Я присела на корточки, подхватила его, прижала к себе. Его маленькое тело было горячим и пахло молоком, ванильным шампунем и чем-то ещё — его собственным детством, неповторимым и настоящим.

— Ого! Настоящий лев, настоящий король, — сказала я, целуя его в макушку. — Осторожно, а то вся квартира проснётся от такого рыка!

Он засмеялся, завалился на меня, и мы вместе повалились на коврик в прихожей. Его смех был заразительным, как звон колокольчика, и именно этот звук разбил напряжение дня на мелкие осколки.

— Ну наконец-то, — из кухни показалась Камилла, вытирая руки о полотенце. На щеке у неё было белое пятнышко муки, волосы собраны в небрежный пучок. — Я уж думала, ты застряла где-то у своего красавца.

Я улыбнулась, не оправдываясь. В её голосе не было осуждения, только мягкая насмешка и привычная забота. Из кухни тянуло запахом свежего хлеба и запечённых овощей, смешанным с травами.

Я помогла Томасу подняться, сняла пальто и повесила его на крючок. В квартире было тепло, пахло домом и тишиной — слишком по-настоящему, чтобы сюда смогли пробраться чужие камеры и громкие заголовки. И именно это простое тепло ударило в сердце сильнее, чем вспышки объективов: рядом с ними я могла позволить себе быть не «Фостер», не чьей-то «сенсацией», а просто — мамой и дочерью.