В поиске дна печали

Эпилог

— Адалина, ты ещё не готова! — крикнула мама из коридора так, будто у меня снова контрольная, а не свадьба.

В комнате пахло лаком для волос, тёплым утюгом и чем-то сладким, что Сильвия тайком жевала, думая, что я не замечу.

Я посмотрела на своё отражение и поймала странную мысль: лицо спокойное, а внутри всё шевелится, как перед прыжком в воду.

За окном шуршали деревья, где-то внизу хлопнула дверца машины, и этот звук почему-то прозвучал слишком громко.

Я сделала вдох, будто собиралась на совещание, и тут же мысленно одёрнула себя: сегодня нельзя “собраться”, сегодня нужно прожить.

Платье висело на дверце шкафа, и ткань казалась почти светящейся — не белизной, а обещанием, что можно начать заново.

Пальцы дрожали, пока я застёгивала серьги, и это бесило: у меня рука не дрогнула, когда я подписывала документы на миллионы, а тут дрожит из-за пары граммов металла.

Сильвия шуршала пакетиками, шепталась сама с собой и периодически бросала на меня взгляд, как режиссёр на актрису, которую страшно выпустить на сцену.

Мама снова появилась в дверях и строго прищурилась, но строгость у неё сегодня была какая-то мягкая, будто она тоже себя не узнаёт.

— Не смотри так, — сказала я ей тихо, — я и так уже на пределе, — и она неожиданно не начала спорить, а просто кивнула.

Полгода назад мне казалось невозможным удержать Foster в руках так, чтобы она не стала очередной семейной игрушкой.

А теперь “невозможное” было в цифрах, в письмах от партнёров, в звонках людей, которые раньше говорили со мной, как с временной заменой.

Я помнила тот день, когда сотрудники впервые хлопали в коридоре, и помнила, как у меня внутри тогда щёлкнуло: они аплодируют не фамилии на фасаде, они аплодируют мне.

Сейчас у компании был ритм — уверенный, спокойный, без истерик, и я наконец перестала просыпаться с мыслью, что всё рухнет, стоит мне моргнуть.

И рядом со мной в этом ритме был Гарри — не “начальник” и не “человек из прошлого”, а партнёр, который умеет держать удар так, чтобы мне не приходилось делать это одной.

Мама забирала Томаса каждые выходные, и я до сих пор иногда ловила себя на желании проверить по десять раз, точно ли он в безопасности.

Томас возвращался домой пахнущий печеньем и чужим шампунем, с новыми смешными историями и рисунками, где Сильвия обязательно была “с крыльями”, потому что “тетя Сильвия так сказала”.

Эрик, как всегда, радовался тихо — не словами, а тем, что просто был рядом: мог привезти Томаса из секции, мог выслушать, мог молча поставить мне кофе на стол и уйти, не требуя благодарности.

Отец сначала злился, как человек, которого лишили права распоряжаться всем вокруг, и его злость была неприятно знакомой — липкой, настойчивой, уверенной в себе.

Но два месяца назад, увидев результаты, он публично извинился передо мной, и я всё ещё не простила его — слишком много лет во мне жила обида, — но впервые почувствовала: наша семья хотя бы пытается идти в правильную сторону.

Иногда я вспоминала предложение Гарри так отчётливо, будто оно случилось вчера, а не месяц назад.

И нет, это не было шоу. Слава богу, потому что, если бы там были люди и музыка, я бы просто ушла через окно.

Я приехала домой поздно, уставшая до злости. Сняла пальто, бросила сумку, и у меня было одно желание — не быть человеком хотя бы час.

Он ждал на кухне. Тихо, без “поговорим”, без “нам надо”. На столе стояли две кружки чая и тарелка с чем-то тёплым, потому что он вечно думает, что меня можно чинить едой.

— Ты ела? — спросил он вместо приветствия.

— Я держала компанию на честном слове и кофеине, — ответила я. — Это считается?

Он только кивнул, как врач, который уже всё понял, но спорить не будет. И сказал:

— Сядь.

Я села, потому что спорить не было сил. И потому что его “сядь” в тот вечер звучало не как команда, а как “пожалуйста, дай себе упасть”.

Он молчал минуту. Просто смотрел на меня так, будто выбирал момент, когда я не убегу.

— Адалина, — сказал он наконец. — Я не умею красиво.

— Отлично, — пробормотала я. — Я тоже.

И тогда он встал на одно колено. Без паузы, без подготовки, без драматического вдоха.

Я даже не сразу осознала. Я подумала: “он что, шнурки завязывает?” — настолько мой мозг был перегрет.

— Я люблю тебя так, как никого прежде не любил, — сказал он, и голос у него был ровный, но в этой ровности слышалась дрожь, будто он держит себя на грани.

— И я больше не хочу ждать, Адалина. Я хочу просыпаться с тобой в одном доме, слышать, как ты ругаешься на кофемашину, и знать, что это — моя жизнь, а не редкая удача.

Он сглотнул и на секунду опустил взгляд, будто ему было страшно произнести следующую фразу вслух.

— Я помогу растить Томаса. Я буду рядом на всех его утренниках, я буду учить его завязывать шнурки и делать вид, что я не плачу, когда он пойдёт в школу.