В пределах ненависти

Пролог

Дейн Краут тащил свою простреленную ногу через руины холла, который ещё пару часов назад был обставлен так роскошно, что продай здесь всё — и можно было купить небольшую планету. Возможно даже с атмосферой. Ему никогда в жизни столько не заработать — даже если проживёт ещё лет сто и продаст душу всем демонам тринадцатого пекла.

Нога отказывалась служить — волочилась мёртвым грузом по плитам, уложенным в причудливый узор, и оставляла за собой влажный, блестящий след, похожий на слюну раненого зверя. Пол жадно впитывал багровые разводы. Мрамор темнел пятнами, вбирая в себя его и их кровь. Тела наёмников, которых он уложил, теперь лежали на дорогущих коврах ручной работы, превратив их в кровавые острова посреди роскошного моря. Один из них — здоровенный детина с татуировкой во всю шею — застыл с выпученными глазами, уставившись в потолок.

Правой рукой, всё ещё сжимающей револьвер, Дейн касался стены, пачкая кровью картины. Полотна старых мастеров — он в этом не разбирался, но подозревал, что за одну такую можно купить небольшой звездолёт. Левая рука висела плетью, и малейшая попытка шевельнуть ею отдавалась тупой, вязкой болью — но тело превратилось в один сплошной узел боли, и он давно перестал понимать, на какую из ран обращать внимание. Голова гудела, в боку что-то хрустело при каждом вдохе, а простреленное бедро горело так, будто туда засунули раскалённый прут.

В арке, разделяющей холл и одну из неприлично просторных гостиных, он запнулся о труп одного из головорезов. Тот лежал лицом вниз, раскинув руки, и Дейн, не заметив вовремя, зацепился ботинком за оттопыренный локоть. Чтобы удержать равновесие, он сделал шаг в сторону — и толкнул мраморный постамент с вазой. Постамент качнулся, ваза накренилась и с глухим, смачным звоном рухнула вниз. Нога подломилась, и Дейн полетел следом, встретив холодный мрамор лицом и грудью. Осколки фарфора брызнули во все стороны, осыпав спину израненного наёмника колючей крошкой. Что-то острое впилось в щёку, по коже потекла тёплая струйка.

— Трина... ое... пе... кло... — прохрипел он, выплёвывая слова вместе с кровавой слюной.

Он лежал, уткнувшись носом в камень, и лениво разглядывал прожилки в мраморе. Серые, золотистые, чуть розоватые у края. Красиво. Дорого. В голове было пусто и звонко, как в заброшенном ангаре, где гуляет сквозняк. Он подумал, что, наверное, мог бы просто лежать здесь. Вечность. Или до тех пор, пока кто-нибудь не придёт добивать. Разницы особой нет.

Но шаркающий звук шагов заставил его выбраться из желанного забвения.

Дейн медленно повернул голову. Кровь затекла в глаз, мир стал красноватым и мутным. Сквозь эту пелену он разглядел фигуру — один из наёмников, охранявших особняк. Парень тащился вдоль стены, пострадавшей от, пожалуй, всех видов оружия, мимо опрокинутой хрустальной люстры, рассыпавшейся по полу миллионом осколков. Ступеньки и лестницы, ведущие на второй этаж, превратились в груду обломков. Парень был в таком же дерьме, как и сам Краут: еле переставлял ноги, волочил левую руку, которая висела явно выбитым плечом, и пялился в пустоту мутными, ничего не видящими глазами. Он даже не смотрел в сторону Дейна. Может, не заметил. Может, ему было уже всё равно.

Дейну было не всё равно.

Из горла Краута вырвался звук — смесь кашля, рыка и предсмертной хрипотцы, — и он заставил своё изломанное тело перевернуться на спину, разбрасывая осколки фарфора, которые впивались в спину и плечи. Дрожащая рука с револьвером поползла вверх, ловя в прицел покачивающуюся фигуру. Парень наконец услышал что-то, начал поворачиваться.

Выстрел.

Наёмник мешком осел на пол, сбивая плечом остатки какой-то картины в тяжёлой раме. Холст порвался, дерево треснуло, и всё это рухнуло на парня, прикрыв его тело словно саваном.

Палец Краута всё давил и давил на спуск, но механизм отвечал сухими щелчками. В конце концов рука с револьвером бессильно шлёпнулась на мрамор. Он сделал вдох, похожий на предсмертный хрип старого мотора квик-байка, и закрыл глаза. Некоторое время лежал, вслушиваясь в звон в ушах и тихое шипение где-то в недрах разрушенной усадьбы — прорвало трубу или искрила проводка. Пахло гарью, кровью и почему-то цветами.

А потом губы сами сложились в слова:

— Чего разлёгся, фог’га? — он не узнал собственный голос. — Вставай, скотина. Вставай.

Стиснув зубы так, что заныли челюсти, он заставил себя подняться. Потому что другого выбора не было. Потому что если он останется здесь — то останется навсегда.

Он пошёл дальше.

Длинный коридор встретил его стенами, опалёнными выстрелами. У стены стояла тумбочка из тёмного дерева, на ней лежала пачка сигарет.

Дейн, увидев её, на мгновение даже позабыл о ранах. Он положил револьвер на полированную поверхность, заляпав её кровью, и дрожащими пальцами затолкал пачку в кармашек разгрузки. Та держалась на нём на честном слове и одном болтающемся ремешке. Дейн с трудом застегнул кармашек, забрал револьвер и побрёл дальше.

Шляпу он нашёл рядом с останками боевого конструкта — груда металла и искрящих проводов, которая ещё час назад палила в него из встроенных в конечности стволов. Конструкт был дорогой, военный, с системой наведения и бронеплитами, но Дейн и не с такими справлялся. Шляпа валялась в луже какой-то технической жидкости — в пыли, в крови, с погнутыми полями. Он поднял её, отряхнул и водрузил на голову с мыслью: “И так сойдёт”.