В прошлый раз ты ушла

Глава 1. Ивы зеленые

Если бы мне было ведомо, что ты не ответишь, я не пришёл бы. За всю мою память, которой нет конца, я ни разу не желал ничего столь сильно. Мне хватило бы и того, что ты равнодушна ко мне.

— Нынче холодно, — выдохнула ты.

Твой пар клубился в воздухе и рассыпался ледяной крупой. Снежинки таяли, едва коснувшись хаори. У кромки озера вода уже схватилась стеклянистой коркой, белые лотосы клонились к застывшей глади, будто собираясь уснуть перед затяжной стужей. Гэта царапали мёрзлую землю — звук уходил вдаль и терялся, как осенний крик журавля.

— Зима в этом году не сурова, — отозвался я.
— Забавно. Генерал сказал то же самое.

Мне хотелось знать о тебе всё: твой румянец снаружи, твои мысли внутри. Но чувство, которое пытается прорасти на песке, обречено заранее. Благоразумнее не сеять. Так я думал тогда.

— Дух, ёкай или павшее божество — никто из нас не чувствует холода.

Твои пальцы перебирали авасэ, что я принёс. Но ты была далеко — я знал, где именно. Глядя на этого тэнгу, любая женщина потеряла бы покой.

— Значит, ты мне ничего не скажешь?

Твой взгляд скользил мимо. Щёки заалели — то ли от мороза, то ли от смущения. Суставы пальцев побелели. Это лицо я уже видел однажды.

— Нао... я ведь говорила...
— Миэ, — Ты вздрогнула: мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Я не встану на пути твоей любви. Так не вставай и ты на моём.

Ты замерла. Даже дыхание, казалось, ушло в пятки — ни одного белого облачка не сорвалось с губ. Только ледяная корка на озере тихонько треснула, и этот звук прокатился между нами, как тончайшая кинжальная грань.

— Ты… — начала ты и осеклась.

Я смотрел не на твоё лицо — мне было бы слишком больно. Я смотрел на лотосы. Сонные, скрюченные, они уже почти ушли под воду, уступая зиме. В моей груди было то же чувство: что-то огромное и белое уходило на дно, чтобы не замёрзнуть насмерть.

— Нао, — тихо сказал ты. И в твоём голосе вдруг не осталось той детской растерянности. Только тихая, взрослая усталость. — Ты ведь знаешь, что я не могу.

— Можешь. — Я поднял руку и коснулся кончиками пальцев твоего рукава. Шёлк хаори был ледяным, но мне казалось — жжёт. — Можешь, но не хочешь. И это разные вещи.

Ты не отдёрнула руку. Ты вообще не двигалась. Только глаза — они блестели, как две тонкие льдинки, готовые треснуть под тяжестью того, что ты носила в себе.

— Нао… он ждёт.
— Пусть ждёт.
— Ты жесток.

Я убрал руку. Сделал шаг назад и низко поклонился — так, как кланяются перед храмом, зная, что божество не ответит. Ветер поднял с земли горсть сухой травы и рассыпал её по чёрной глади полыньи.

— Жесток не я, — сказал я, выпрямляясь. — Жестока ты, потому что пришла. Если бы ты отказалась встретиться, я бы понял: всё кончено. Но ты пришла. Надела авасэ, которое я выбрал. Стоишь здесь, мёрзнешь — и просишь не вставать на пути.

Ты долго молчала. Снег падал в твои ресницы. Потом сказала:

— Ты прав. Я жестока.
— Но не поэтому ты здесь.
— Нет. Я здесь, потому что больше некуда.

Твои пальцы сжали ворот авасэ. Я знал этот жест. Ты делала так всегда, когда хотела заплакать, но не разрешала себе.

— Он не смотрит на меня, — прошептала ты. — Он смотрит сквозь.

Я ничего не ответил. Озеро треснуло льдом. Лотосы ушли под воду.

— Я люблю его, Нао. А он… он даже не помнит, как меня зовут.
— Помнит, — сказал я. — Но для него это ничего не значит.

Ты подняла глаза. В них была надежда, которую я только что пытался убить.

— Ты злой, — сказала ты.

Я улыбнулся. Не насмешливо — так улыбаются люди, которым уже нечего терять.

— Нет. Просто я единственный, кто осмеливается сказать тебе то, что ты и сама знаешь.

Мои пальцы коснулись пряди волос — не для ласки, лишь чтобы выиграть мгновение, пока слова не стали необратимыми.

— Он не полюбит тебя.

Ветер поднялся вновь, и снег закружился между нами, будто хотел скрыть эти слова, вернуть их мне обратно.

— Не потому, что ты недостаточно хороша. Не потому, что в тебе чего-то нет. Просто сердце, прожившее столько зим, уже давно не ждёт весны.

Ты опустила взгляд. Я видел, как дрогнули твои ресницы. Видел, как ты сжала ворот авасэ так сильно, будто тонкая ткань могла удержать тебя от падения.

— Он помнит твоё имя, Миэ. Возможно, помнит каждую улыбку, каждый разговор, каждую встречу. Такие, как он, собирают воспоминания, как старые свитки: бережно, аккуратно, складывают на полку.

Я замолчал.
Лёд на озере снова треснул.

— Но свитки не любят тех, кто их пишет.
— Тогда вы похожи больше, чем думаете.

Ветер качнул засохшие стебли лотосов. Я долго смотрел на них. Когда-то летом они закрывали воду целиком. Белые чаши тянулись к солнцу так жадно, будто не знали, что придёт зима. Я вдруг подумал, что это и есть их единственная мудрость. Не знать.

— Возможно.

Ты подняла голову. Кажется, такого ответа ты не ожидала.

— Но есть одна вещь, которой он никогда не сделает.
— Какая?

Я повернулся к тебе. Снег лежал на твоих волосах. Когда-то давно я бы стряхнул его раньше, чем первая снежинка успела бы растаять. Теперь — не имел права.

— Он не придёт сюда.

Твои пальцы дрогнули. Этого было достаточно. Я отвёл взгляд.

— Не потому, что не может. Не потому, что забыл дорогу.

Лёд под ногами тихо запел.

— Просто для него нет места, куда стоило бы возвращаться.

Ты закрыла глаза. И в этом движении было больше усталости, чем в любом плаче.

— Ты думаешь, что знаешь его.
— Нет.

Я улыбнулся. На этот раз действительно слабо.

— В этом и беда. Я знаю тебя.

Тишина снова встала между нами. Как старый слуга, который много лет жил в этом доме и уже знает, когда нужно погасить лампы и выйти за дверь.

— Нао…

Ты произнесла моё имя так тихо, будто боялась, что оно останется на холодном воздухе и замёрзнет. Я не ответил. Потому что, если бы ответил сразу, мой голос выдал бы меня. А я проиграл тебе всё.

Кроме достоинства.