В расплату бандиту

6

Я вышла из одинокой комнаты. Коридор — тёмный, знакомые картины, узор на ковре — всё было таким же, и в то же время чужим, как будто я смотрю на дом через плёнку. Сердце колотилось так громко, что каждый шаг отзывался эхом.

Сначала была тишина. Никого не было.

Я осторожно спустилась на первый этаж. Прошлась по холлу, затем прошлась в гостинной и вышла на кухню. Никого. Лишь тусклая подсветка от гарнитура освещала кухню.

Затем я что-то услышала. Кажется, смех. Такой приглушённый, но приближающийся. Женский смех.

Они ворвались в дом вместе. Сначала — силуэт Ратмира: шаг ровный, уверенный, как будто дорога до сюда была записана у него в крови. За ним — она. Девушка. Я не знала её, не знала, кто она такая, но её появление заглушило тишину. Она была яркая: волосы, выверенные локоны, платье — безумно короткое! Широко улыбалась, кокетливо хлопала ресницами и шла на длинющих каблуках!

Он резко на входе поймал мой взгляд : его глаза — острые, холодные, как лёд — вцепились в меня на секунду, осмотрели с ног до головы. В груди что-то защемило — не просто ревность, не просто боль, а сочетание предательства и унижения, которое нельзя описать одним словом!

Он подошёл к ней и положил руку на талию.

Мой разум сделал несколько бессмысленных попыток объяснить: это просто жест, это обычное прикосновение, это приветствие?!

Но тело не врёт — у меня дыхание перехватило, горло словно сжали ладонью.

Он подтолкнул её дальше в дом, мягко, но твёрдо — так, как проводят мимо витрины новую вещь, которую теперь владеть можно лишь одним способом.

Они прошли мимо меня, и я увидела их плечи — её плечо коснулось его руки. Маленькая деталь — и мир внутри меня взорвался!

– А это кто?! – удивлённо захлопала глазами девушка, смотря на меня.

– Домработница. – отрезал Ратмир.

Я стояла, будто вмороженная. «Что он сказал?! Домработница?! Это теперь так называется?! Да как он посмел обо мне такое говорить!»

Она лишь слегка кивнула, снова улыбнулась и перевела взгляд на Каримова. Тот снова сжал руку на её талии, подтолкнув к лестнице наверх.

Наверх — к его комнате. К той самой комнате, где я лежала на той же кровати, где мы проводили ночи. Где лишь рядом с ним получалось заснуть. Поднимались вместе туда, где когда-то была я...

Они поднимались, и с каждым шагом в моей груди что-то трещало.

Не могу передать, как тяжко было дышать. Горло будто стянулось тугим ремнём. Я провела ладонью по шее, массажировала, как могла, стараясь вернуть дыхание.

Пальцы скользили по коже, и мы с тем, что мешало, боролись вместе: я терла мышцы, надеясь, что физическое движение прогонит внутреннюю панику. Но ничего не помогало — только слышимый смех, шаги, и собранная в кулак боль, которая росла в груди.

Внутри меня шёл настоящий конфликт.

Одна часть — та самая, которая знала его до боли, хранит в себе те утренние пробуждения, те горячие прикосновения, те ночи, где мы молчали и это молчание было не пустым — та часть ещё любила. Она тянулась к нему каждым нервом, хотела подойти, встряхнуть, крикнуть!

Вторая часть — жестокая, холодная как полночь — рвалась наружу с ненавистью. Она кричала в голосе, который не успевал прорваться: «Как ты мог? Как посмел?! Как она смеет быть рядом с тобой, когда я здесь?! Рядом…»

Ненависть эта была не только к ней — она и к нему: за то, что в его глазах я вдруг стала никем.

Слёзы появились сами собой, сначала тихо, лениво стекали по щекам, потом бежали весёлыми струйками, расписывали лицо солёными дорожками. Они горячили кожу, и я думала: если я сейчас закричу, если я сейчас выбегу и врежусь в этот мир — что изменится?

Он как будто бы уже сделал выбор, и все мои крики утонут в его решимости. Я услышала себя — тонкий, почти беззвучный, — который спрашивал: «Неужели он так? Неужели он отдаёт себя ей?»

Внутри что-то рвалось: то ли надежда, то ли остаток любви, то ли последняя горсть достоинства.

Я хотела ворваться в комнату, разорвать занавесы, перекрыть привычную сцену, сделать всё, чтобы он увидел: я не предала, я не та, кого он себе представляет! Хотела сорваться на крик, на удар — чем угодно, лишь бы разбудить в нём хотя бы тень сомнения! Но ноги предательски не слушались.

Слёзы текли всё дальше. Я губами выдавила:

«Почему?» — и поняла, что это не к ней, не к смеху, не к свету, а к нему. Почему он не борется? Почему так просто ведёт её в свою комнату, будто прошлого не было? Это ощущение предательства — оно было глубже физической боли. Это было ощущение, что меня вывели из дома, в котором я думала, что живу; что ключи от моей души теперь лежат в чужих руках.

Затем я села на край кресла, каждое дыхание будто преодолевало расстояние, и думала: кто я теперь? Предательница в его глазах. Чужая в его доме. Женщина без права голоса. Домработница...

Я попробовала вспомнить, как дышать спокойно. Делала медленные вдохи-выдохи, считая про себя: «Раз, два, три...». Они помогали не сразу, но нечто внутри начало успокаиваться, как металл, который медленно остывает после пожара.

Я понимала: нельзя разбрасываться эмоциями — нужно действовать. Слёзы висели на ресницах, как маленькие стеклянные крупицы, и я не хотела, чтобы кто-то видел их; мне казалось, что в тот момент я слишком слаба, чтобы выдержать ещё один удар.

И всё же, среди этого хаоса, зародилось нечто иное — не месть, не сломленность, а тихая решимость. Если он уже решил, что я предательница — хорошо. Пусть думает так. Пусть будет уверен. Но я знала правду. И правда — это то, что мне нужно было сохранить.

Они исчезли наверху, и смех вновь стал отдаляться. В комнате оставалась я, со своим разбитым сердцем, с этим шрамом, который он хотел мне оставить, и с ощущением, что моя жизнь теперь — дело моих рук. Я вытерла лицо ладонью, стараясь унять дрожь, глубоко вдохнула.

— Ты меня плохо знаешь, Ратмир Каримов! - проговорила я в пустынной кухне, а затем соскочила с места.

Распахнула дверь на улицу, вылетела стремительно!