В разное время

Глава 6

Юра
12 Июня
«Иногда, чтобы стать по-настоящему счастливым, нужно сделать шаг назад, ведь многие двери открываются на себя» Татьяна Сидоркевич

Дом. Не крепость, не убежище. Я стоял перед знакомой дверью, и она казалась мне тяжелым, неподъемным люком, ведущим прямиком в камеру с выжженными стенами. Воздух в подъезде был спертым и ледяным, пахло остывшей бетонной пылью и чужими, незнакомыми жизнями. Ключ в моей руке внезапно стал невероятно тяжелым, будто его отлили из расплавленного свинца прямо в моей ладони. Я сжал его так, что грани впились в кожу, оставляя красные метки. Глубокий, прерывистый вдох, не приносящий облегчения, — и я вставил его в замочную скважину. Медленный поворот — и тот самый щелчок, прозвучавший в гробовой тишине прихожей с оглушительной громкостью выстрела. Он эхом отозвался в моей абсолютно пустой, выжженной груди.

Из кухни доносились приглушенные, напряженные голоса. Значит, папа уже дома. Вся моя сущность, все клетки тела кричали о одном: проскользнуть в свою комнату, как призрак, раствориться в пространстве, стать невидимкой, пятном на обоях. Сделал шаг, стараясь ступать на носочках, прислушиваясь к каждому мускулу, но старые, дубовые половицы предательски, с протяжным стоном скрипнули под моими кроссовками. Звук был похож на хруст костей.

— Юра, это ты? — раздался мамин голос. Он прозвучал не как приветствие, а как сигнал тревоги, срывающийся с поста. Настороженно, устало, с безнадежной обреченностью, будто она уже всё знала и теперь лишь ждала моего появления, чтобы начался этот самый тяжелый, неизбежный разговор.

Я замер в дверном проеме, словно вкопанный, ощущая, как по спине бегут мурашки. Они сидели за столом, накрытым к ужину, но тарелки были нетронутыми, стерильными. Еда остывала, и парок над супом уже не было — этот простой факт казался мне еще одним неоспоримым, злым доказательством моего тотального провала. Папа сидел ко мне спиной, но я видел его смутное, искаженное отражение в темном, как черный лед, окне — он смотрел прямо на меня, не отрываясь, не моргая. Его взгляд, даже отраженный и размытый, был тяжелым, как гиря в сто килограмм, и усталым до самого дна, до пепла.

— Ну что? — спросил он без всяких предисловий, не поворачиваясь, и его голос был плоским, как доска. — Как там твои «шахматы»?

Он всегда так называл борьбу. Раньше в этом была какая-то своя, отцовская, немного снисходительная ирония, даже теплота. Сегодня же это слово прозвучало как плевок в душу. Оно резануло по живому, оставив рваную, кровоточащую рану. Оно одним махом обесценивало всё: и боль, и пот, и кровь из разбитых губ, и годы, вырванные из жизни.

— Не сложилось, — пробормотал я, уставившись взглядом в потрескавшиеся узоры на линолеуме, в эти бездушные завитушки. Смотреть на них было безопаснее, чем встречаться с их глазами, в которых я уже видел приговор.

— «Не сложилось», — повторил он. Его голос, обычно такой ровный, басовитый и уверенный, вдруг стал жестким, металлическим, как скрежет железа. — Три года. Три года тренировок на износ. Сотни тысяч, которые мы вложили в сборы, в экипировку, в поездки! Всё, что откладывали! И всё это — «не сложилось»? Из-за чего? Тренер звонил. Говорит, ты в решающий момент просто замешкался. Замер, как вкопанный, будто впервые на ковер вышел. Это как, Юра? Объясни нам, глупым. Нам очень интересно.

В горле встал горячий, колючий, огромный ком. Он мешал дышать. Гнев, который я тащил в себе с самого ковра, как раскаленный, обжигающий внутренности шлак, смешался с жгучим, едким стыдом, с чувством полнейшей никчемности. Этот ядовитый клубок эмоций рвался наружу, и я уже не в силах был его сдерживать. Стопы сдало.

— Да я замешкался! — вырвалось у меня, голос сорвался на неприятный, юношеский хрип. — Я виноват! Это была моя ошибка, моя и только моя! Я это уже тысячу раз сам себе сказал! Но вам-то что? Вам лишь бы от меня очередную кучку металла на полку поставить! Еще один пыльный кубок, еще одну безделушку! А что я при этом чувствую, что во мне творится, что у меня внутри разрывается на части, вам вообще не важно! Вам нужен результат, а не я!

Мама резко встала, отодвинув стул. Его ножки проскребли по полу с противным, скрежещущим звуком, который вонзился в мозг, как раскаленная спица. Ее лицо, обычно такое мягкое, умиротворенное, исказилось от неподдельной боли и полного непонимания.

— Юра, как ты можешь так говорить! — ее голос дрогнул, заплелся, и в нем послышались слезы. — Мы всегда в тебя верили! Мы для тебя всё! Всё, что у нас есть!

— Вот именно! ВСЁ! — заорал я так, что, казалось, сосудики полопались у меня в глазах, окрашивая мир в багровые тона. Голос сорвался в настоящий, животный крик, и из глаз, к моему собственному ужасу и ярости, предательски, против моей воли, брызнули слезы. Горячие, соленые, унизительные, позорные. Я тут же, с немой яростью, смахнул их тыльной стороной ладони, оставив на коже влажную, липкую полосу. — И поэтому мне теперь перед вами на коленях ползать и оправдываться? Я не хочу вашей веры! Я не хочу ваших жертв! Я хотел лишь сам падать и сам вставать! А не работать, как загнанная лошадь, на ваши ожидания! Скажи, отец, — я перевел взгляд на его неподвижную, каменную спину, — ты хотя бы раз просто приехал на мой поединок не как инвестор, ждущий дивидендов, а как отец? Просто поболеть за сына? Без этих вечных разборов полетов, без вот этого вот — «ты должен»? Нету уже смысла. Я проиграл. Всё. Я бросаю спорт. Окончательно. Кончено.

Отец так и не обернулся. Он не сказал ни слова. Он просто молчал. Его молчание оказалось громче любого крика, тяжелее всех гирь в зале и больнее любого самого жестокого броска на жесткий ковер. Оно давило на меня всей массой, грозя раздавить в лепешку. Я развернулся и, не глядя на маму, на её полное отчаяния, искаженного гримасой плача лицо, влетел в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что по всему дому прошел гулкий удар, и со стен действительно посыпалась мелкая, белая штукатурка. Грохот был оглушительным, финальным. С полки, подскочив от удара, свалилась и с треском разбилась моя же собственная, детская фотография в рамке — я, семилетний, щербатый, с первым в жизни крошечным, поблескивающим кубком и с улыбкой до ушей, наивной, бесконечно счастливой. Стекло треснуло пополам, ровно разделив мое улыбающееся, доверчивое лицо надвое. Идеальный, до боли злой символ. Два разных человека. Один — тогда. Другой — сейчас.