В разное время

Глава 7

Люба
12 июня
Я лежала в кровати и смотрела в потолок, боясь пошевелиться, будто любое движение снова запустит этот ужасный механизм. Телефон лежал на тумбочке и молчал. А вдруг это конец? А вдруг, если я усну, всё начнётся сначала?

Внезапно экран вспыхнул, заливая комнату синеватым светом. Уведомление из мессенджера. От One Way. Пальцы дрожали, когда я открывала сообщение.

.

И тут случилось неожиданное.

Я рассмеялась. Тихо, уткнувшись лицом в прохладную хлопковую наволочку, пытаясь сдержать этот внезапный, почти истеричный смешок. Он вырвался откуда-то из самой глубины грудной клетки, сметая на своем пути остатки ледяного страха и того едкого, обжигающего стыда, что грыз меня весь вечер. Весь ужас прошедшего дня, все эти бесконечные петли одного и того же кошмара, будто испарились, как лужица на раскаленном асфальте после короткого летнего ливня. Их место заняло странное, легкое, почти невесомое и до смешного нелепое чувство. Не вселенское спокойствие, нет — скорее, острое, щекочущее самые потаенные нервы удивление. Этот парень, Юра... он оказался не тем самовлюбленным зазнайкой, каким я его нарисовала в своем воображении после его гневного сообщения. Он просто перепутал меня с кем-то. И теперь, в этом сюрреалистичном безумии повторяющегося дня, он был... почти союзником. Таким же заблудившимся, таким же пойманным в эту невидимую паутину.

Я откинулась на спину и посмотрела на окно. За ним была самая обычная летняя ночь. Где-то далеко, за полями, лаяла собака, и этот лай был таким знакомым, таким деревенским. Со стороны трассы доносился приглушенный, убаюкивающий гул машин. И завтра... завтра должен был быть новый день. Настоящий. Не этот карточный домик, рушащийся и вновь возводящийся по воле какого-то злого и капризного гения. Я потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы — не от панического, беспомощного барахтанья в холодной воде, а просто от усталости живого, насыщенного, прошедшего без сучка без задоринки дня. В этот раз я не боялась засыпать. Наоборот, мне не терпелось, щекочаще нутро, увидеть, что же будет дальше.

Утро началось не с назойливой, словно шершень, вибрации телефона под подушкой, а с запаха. Сначала я почувствовала его во сне — густой, маслянистый, беспощадно вкусный аромат жареного лука и грибов, который проник даже в мои сны и превратил их в какую-то уютную, пиршественную феерию. Потом он стал настойчивее, настоятельнее, и я наконец открыла глаза. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь щель в шторах, уже вовсю плясал на стене, оставляя золотистые следы на обоях. Комната была залита теплым, медовым светом. Никакого жужжания. Никаких сообщений. Сердце стучало в груди ровно и спокойно, как отлаженный метроном.

— Цветочек, вставай, а то оладьи остынут! — донеслось с кухни сквозь приоткрытую дверь. Голос папы звучал бодро и немного торжествующе, будто он совершил маленький кулинарный подвиг.

Я спустилась вниз, чувствуя себя так, будто не спала, а плавала в теплом молоке — расслабленно, умиротворенно и очень благостно. На кухне папа, облаченный в свой фирменный, вечно заляпанный мукой и пятнами от подгоревшего масла фартук с кривой вышивкой «Шеф-повар», сражался с двумя сковородками одновременно. На одной шипели и румянились оладьи, на другой поджаривались с лучком и сметаной душистые лесные грибы. Воздух был густым и съедобным.

— Что это? — спросила я, с любопытством разглядывая всю эту кухонную вакханалию. — У нас что, внезапный гастрономический фестиваль в честь моего воскрешения из дня сурка?

— Фестиваль выживания одинокого холостяка, — папа ловко, одним движением, перевернул оладушек, и тот с шипением лег золотистой стороной вверх. — Обнаружил в холодильнике стратегический запас грибов, собранных твоим покорным слугой в прошлые выходные. Решил, не пропадать же добру. Садись, командир, завтрак подаю.

Я послушно уселась за стол, и он с пылу с жару поставил передо мной тарелку с румяными, дымящимися оладьями, щедро сдобренными сметаной и горкой тех самых тушеных грибов. Мы ели молча, и это молчание было не пустым, а наполненным и комфортным, как старый, любимый свитер, в который заворачиваешься холодным вечером. Я чувствовала каждый кусочек, каждый вкус — и это было невероятно.

— Ну что, — начал папа, отпивая из своей огромной кружки горячий чай, — какие планы на свой первый по-настоящему свободный день? Снова с подругами на речку марафон по утоплению устраивать?

Я фыркнула, и кусочек оладушка застрял у меня в горле. Я прокашлялась, слезы брызнули из глаз.
— Спасибо за предложение, пап, но я, пожалуй, пас. Водные процедуры мне на какое-то время, кажется, надоели. До конца лета. Может, до конца жизни. Я, наверное, теперь в душе буду принимать, надевая спасательный жилет.

— Разумно, — кивнул он с деловой, преувеличенной серьезностью. — Значит, предлагаю альтернативную культурную программу. Поможешь старому отцу разобрать антресоль в гостиной. Там, я подозреваю, водятся древние артефакты времен твоего детства, а может, даже и моей бурной юности. Надо навести марафет перед твоим заселением. А то вдруг решишь кого-нибудь в гости привести, а у нас там доисторические пауки в банках с огурцами живут да мамонты шерстью обрастают.

Мы двинулись в гостиную. Антресоль, высокая и темная, действительно была настоящей черной дырой, забитой до отказа забытыми вещами, хранящими запах прошлого. Мы с папой, как два археолога-первопроходца, принялись вытаскивать на свет божий старые коробки, от которых поднимались целые облака пыли, танцующие в солнечных лучах. Папа, усевшись на пол прямо посене раритетов, с видом настоящего кладоискателя, приступил к раскопкам.