В разное время

Глава 8

Любовь
13 июня

Пробуждение пришло ко мне не спеша, не резким толчком, а мягким, постепенным всплытием со дна теплого, спокойного моря. Сначала сквозь тонкую пелену сна я почувствовала тепло на своих веках. Оно было бархатистым, ласковым, настойчивым — настоящим, живым теплом, а не его бездушной имитацией из того кошмара. Я медленно открыла глаза и несколько минут просто лежала, не двигаясь, прислушиваясь. К себе — к ровному, ленивому стуку сердца под ребрами. К миру — к доносившемуся с улицы сонному чириканью воробьев. К тишине в доме — глубокой, бархатной, умиротворяющей.

Лучи утреннего солнца, еще неяркие, робкие, пробивались сквозь щели в старых, с крупными цветами шторах, которые папа так и не решался поменять, говоря, что они — душа этой комнаты. Они отбрасывали на стене и потолке длинные, причудливые, пыльные дорожки света, и в этих золотистых потоках, словно в космическом танце, медленно и величаво кружились миллионы мельчайших пылинок. Это был совсем другой свет — не тот резкий, испытующий прожектор, что будил меня вчера и позавчера, выдергивая из сна в ледяную реальность повторяющегося кошмара. Этот был спокойным, теплым, обволакивающим, словно густой, золотистый, тягучий мед, в котором можно было утонуть с наслаждением.

Я осторожно, почти боясь спугнуть хрупкое равновесие этого утра, провела ладонью по груди, там, где обычно сидел холодный, сжимающийся в тугой, болезненный комок страх. Ничего. Только ровное, ленивое биение сердца, ритмичный и спокойный стук жизни. Я вдохнула полной грудью, и легкие наполнились не спертым, затхлым воздухом ловушки, а свежим, чистым потоком, пахнущим старым деревом, летним солнцем и чем-то неуловимо знакомым, домашним — может, едва уловимыми нотами маминых духов, застрявшими в обивке дивана, или ароматом заварки, въевшимся в кухонные полки. Тишина в квартире была не зловещей, предгрозовой, а мирной, глубокой, наполненной скрытым смыслом — тишиной спящего, защищенного, любимого пространства.

Спускаясь по скрипучей, отполированной временем и ногами лестнице на кухню, я поймала себя на том, что не крадусь на цыпочках, задерживая дыхание, а просто иду, наслаждаясь прохладой гладких деревянных ступеней под босыми ногами. Каждая ступенька была мне знакома, каждая скрипела по-своему, и этот звук был не предвестником беды, а частью утренней симфонии дома. Папа стоял у плиты, спиной ко мне, помешивая что-то в высокой, эмалированной кастрюльке, доставшейся ему, кажется, в наследство от прабабушки. Его мощные, чуть сутулые плечи были расслаблены, он что-то напевал себе под нос — старую, знакомую до слез мелодию, от которой на душе становилось тепло и спокойно. Воздух на кухне был густым, сладким и сытным, он гудел от ароматов: горьковатой волны свежесваренного кофе, нежной, пьянящей ванили и чем-то еще, молочно-маслянистым, от чего сразу хотелось есть.

— Привет, цветочек, — он обернулся, и его лицо, обветренное, с сеткой морщин у глаз, озарила улыбка, широкая и искренняя, от которой эти самые морщинки лучиками разбегались во все стороны, делая его похожим на доброго, немного уставшего солнышко. — А я уж думал, ты с девочками на речку сбежишь, как вчера договаривались. Уже мысленно примерял маску с трубкой, готовился к спасательной операции международного масштаба.

«Вчера». От этого простого, обыденного слова у меня внутри всё перевернулось, закружилось, словно я резко встала после долгого лежания. Какое вчера? То, в котором я бесконечно тонула в ледяной, мутной воде, захлебываясь от страха и безысходности? Или то, в котором мы с ним до самого вечера разбирали хлам на антресолях, и он, смеясь, показывал мне свои дурацкие, потрепанные временем фотографии в невероятных клешах? Оба дня были «вчера», наложившись друг на друга, как два призрака, борющиеся за право называться единственной реальностью. В виске застучало.

— Не-а, — махнула я рукой, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал внутренней бури, и подошла к тостеру, где уже подрумянивались две душистые половинки багета. — Что-то расхотелось. Не по погоде как-то. Вода, наверное, холодная еще. Мне... плохой сон приснился.

Я упорно не смотрела на него, притворяясь, что вся моя сущность, все мое внимание сосредоточено на гипнотическом наблюдении за тем, как хлеб медленно, с шипением, превращается в золотистый сухарик. Я боялась, что он увидит в моих глазах отражение того ужаса.

— А, — папа кивнул с таким глубоким, всепонимающим видом, будто был верховным жрецом и толкователем всех кошмаров и сновидений на свете. — Бывает. После маминых котлет по-киевски, помнишь, таким наваристым соусом, мне иногда снится, что я — маленький, беззащитный кусочек фарша, зажатый в тисках из застывшего масла, и меня по кухне преследует огромная, зловещая вилка. Ужас, в общем. Так что, может, оно и к лучшему, что дома останешься. Безопаснее. Поможешь мне тогда? Клубнику собирать. Для варенья. Наш стратегический урожай этого года требует немедленной, безоговорочной капитуляции и переработки в сладкий, вкусный плен.

Мы вышли в наш маленький, немного запущенный сад, и солнце ударило по плечам и спине таким ощутимым, почти осязаемым теплом, что я на мгновение зажмурилась от наслаждения. Воздух звенел — да, именно звенел! — от жары, от пения невидимых в листве птиц, от густого, сладкого гула пчел. Он был плотным и теплым, как парное молоко. Спелые ягоды клубники, тяжелые, налитые до предела алым сладким соком, алели среди изумрудных, резных листьев, как крошечные, бесценные рубины, разбросанные по бархату щедрой рукой какого-то великана. Некоторые, самые крупные и сочные, были спрятаны в тени, под кустами, и чтобы найти их, приходилось аккуратно, чтобы не уколоться, раздвигать прохладную, влажную листву, отчего по загорелым рукам бежали ледяные, бриллиантовые капли ночной росы.

Мы молча, в каком-то почти медитативном, полном согласия ритме, собирали ягоды в низкие плетеные корзинки, от которых тянуло лозой и летом. Я чувствовала каждую ягоду пальцами — ее упругость, ее бархатистую, усеянную мельчайшими семечками кожуру, ее теплый, прогретый солнцем бок. Я слышала низкое, деловое, усердное жужжание полосатых пчел, перелетавших с белого цветка на белый цветок, и беззаботный, суетливый щебет воробьев, устроивших шумную перепалку в густых ветвях старой, корявой яблони. Это было так... настояще. До мурашек. До сдавленного горла. После того липкого, бесконечно зацикленного кошмара, где мир был картонной декорацией, а я — беспомощной марионеткой на ниточках злого рока, эта простая, почти первобытная работа, это ощущение земли под ногами, тепла на коже и запаха спелых ягод казались высшим, абсолютным блаженством, возвращением к истокам, к чему-то незыблемому, прочному и по-настоящему реальному.