В разное время

Глава 13

Люба

15 июня

Тот разговор о музыке засел во мне глубоко, как заноза в подушечке пальца — невидимая, но напоминающая о себе острой болью при каждом неосторожном движении. После того как мы закончили переписываться, я еще долго ворочалась в постели, вглядываясь в узоры теней на потолке и мысленно прокручивая наши сообщения. Каждое его слово, каждая строчка о гитарных риффах и текстах, которые «режут по живому», казалось, висели в темноте комнаты, наполняя её новыми, незнакомыми красками. Мир снаружи, за окном, ощущался теперь иначе — более объёмным, загадочным, потому что в нём существовал кто-то, кто слышал те же самые оттенки грусти и бунта в одних и тех же нотах.

На следующее утро я проснулась с непривычным чувством — лёгким, почти пьянящим возбуждением, которое колотилось под рёбрами, как пойманная птица. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, падал на мои старые, пыльные рисунки, прикнопленные к стене, и они вдруг ожили, заиграли тенями и бликами. Запах кофе из кухни был густым, насыщенным, обволакивающим, как дорогие духи. Я лежала и слушала, как папа что-то напевает, разбивая яйца на сковородку. Его голос, нестройный и чуть хрипловатый, выводил незнакомую мне мелодию, и мне дико, до замирания сердца захотелось узнать, не ту ли самую, запрещённую в нашем доме группу он слушал в своей далёкой молодости.

За завтраком царила уютная, ленивая атмосфера. Папа расстелил на столе свежую газету, а я ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой, всё ещё находясь под впечатлением от вчерашнего.

— Пап, — начала я осторожно, отламывая кусочек хрустящего тоста. — А вот если бы ты хотел сделать человеку приятно… не на день рождения, а просто так. Что бы ты подарил?

Он отложил газету, поднял на меня удивлённый взгляд, и в уголках его глаз заплясали знакомые морщинки-лучики.
— Цветочек мой, да ты что, в кого-то влюбилась? — подмигнул он.

— Па-ап! — я чувствовала, как заливается краской. — Нет! Просто… интересно. Теоретически.

— Теоретически, — он усмехнулся, отпивая глоток кофе. — Ну, смотри. Дорогой подарок — это банально. Показной. Будто ты деньгами откупаешься. А вот если хочешь, чтобы человек понял, что он тебе не безразличен… — он сделал паузу, драматически глядя на меня поверх чашки. — Подари что-то, во что ты вложила частичку себя. Время. Усилия. Мысли о нём.

Я слушала, затаив дыхание.
— Например?

— Ну, я не знаю… — он развёл руками. — Связать что-то. Испечь торт. Или… ты же у нас рисуешь! Нарисовать портрет, например. Старомодно, да. Но если попасть в образ, уловить суть… Это дороже любой безделушки. Такой подарок говорит: «Я на тебя смотрела. Я тебя видела. И то, что я увидела, было настолько важным, что я решила сохранить это». По-моему, это сильнее любых слов.

Его слова упали на благодатную почву. Идея, уже бродившая во мне, получила неожиданное подтверждение, словно папа подслушал мои тайные мысли. «Я тебя видела». Да. Именно это я и хотела сделать.

После завтрака, оставшись одна в тишине, я не смогла больше сопротивляться навязчивому, щемящему любопытству. Я открыла мессенджер и нашла профиль Юры. Раньше я никогда не решалась зайти дальше нашего чата, боялась показаться навязчивой, словно ворующей кусочки его жизни. Но сейчас что-то щёлкнуло внутри. Любопытство перевесило страх.

Его страница оказалась ожидаемой и одновременно — нет. Как и предполагалось, она была завалена фотографиями с соревнований. Целая хроника спортивной карьеры. Юра в синем кимоно, сосредоточенный, с каплей пота на виске и взглядом, устремлённым в никуда, внутрь себя. Юра на пьедестале, с бронзовой медалью на шее и сдержанной, почти недовольной улыбкой, не дотягивающей до глаз. Юра в кругу команды, его фигура чуть отстранённая, взгляд снова где-то далеко. Эти снимки выстраивались в ровный, строгий, предсказуемый ряд, рассказывая официальную историю спортсмена. Историю, которую, как я теперь знала из наших разговоров, он воспринимал не с гордостью, а с горечью и обидой.

Я почти уже собралась закрыть страницу, слегка разочарованная этим парадным фасадом, как вдруг машинально пролистнула чуть дальше, вглубь цифрового архива, и замерла, затаив дыхание.

Там, среди этого глянцевого парада побед и поражений, прятались две совсем другие фотографии. Словно случайные, сделанные кем-то мимоходом, не для публики. Они были сняты на телефон, не в идеальном фокусе, слегка замыленные, но от этого они только выигрывали, приобретая недосказанность и тайну.

На первой Юра сидел на подоконнике в своей комнате, спиной к окну, за которым угадывался вечерний город, усыпанный россыпью огней. Он не смотрел в объектив, его голова была повернута в профиль, он был полностью погружен в созерцание чего-то у себя в руках. Я присмотрелась, всматриваясь в пиксели — это была та самая гитара в потёртом чехле. Он не играл на ней, просто держал, и его пальцы лежали на грифе с какой-то осторожной, почти нежной неуверенностью, будто он боялся спугнуть рождающуюся музыку. Вечерний свет очерчивал его силуэт золотистым контуром, а лицо было скрыто в тени, но в его позе, в наклоне головы, в линии согнутой спины читалась такая глубокая, сосредоточенная задумчивость, что у меня внутри всё перевернулось и замерло. Это был не борец, не спортсмен, не единица «неоправданного потенциала». Это был просто парень. Парень с гитарой, размышляющий о чём-то своём, сокровенном.

Вторая фотография была ещё более неформальной, выхваченной из потока жизни. Кто-то поймал его в парке, у той самой деревянной беседки, что стояла на отшибе. Он стоял, отвернувшись от камеры, и смотрел куда-то вдаль, на размытую полосу заката. Ветер яростно трепал его вечно непокорные волосы, и он одной рукой безуспешно пытался их пригладить, вторая рука была глубоко засунута в карман. На нем была простая серая толстовка с капюшоном, а не спортивная форма. И снова — он был сам по себе. Один в толпе невидимых прохожих, но не одинокий, а просто находящийся в своей собственной вселенной, погруженный в свои мысли. В его фигуре, в напряжённой линии плеч была какая-то спокойная, немножко грустная, непоколебимая сила. Сила человека, который привык держать удар и в одиночку переваривать свои проблемы.