В разное время

Глава 14

Любовь
20 июня
«Тот, кто поймёт, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестаёт быть обывателем» А. Блок

Пять дней. Целых пять суток, сто двадцать часов, семь тысяч двести минут. Время, которое растянулось, как жвачка, липкая и безвкусная. Именно столько прошло с того момента, как я, затаив дыхание, опустила в почтовый ящик у двери его квартиры свёрнутый в аккуратную трубку рисунок. Тот самый, в который вложила частичку своей души, свою надежду и весь тот трепет, что клокотал у меня внутри после наших ночных разговоров о музыке.

И за эти пять дней наша яркая, стремительная, как горный поток, переписка, успевшая стать для меня главным событием дня, тем, ради чего я проверяла телефон с замиранием сердца, превратилась в нечто жалкое и умирающее. В редкие, сухие, односложные сообщения, больше похожие на официальные сводки.

«Привет. Как дела?»
«Норм. Ты?»
«Тоже».

Всё. Точка. Мёртвая тишина, наступающая после этого, была оглушительной. Она звенела в ушах, отзывалась пустотой в груди и холодком в пальцах.

Всё началось с того злополучного портрета. Я была так уверена в своей правоте, так окрылена словами папы и собственным порывом! Но эта уверенность прожила ровно до утра следующего дня. Я проснулась с тяжёлым предчувствием, сжимающим горло. Первое, что я сделала — схватила телефон. Хотела написать. Какое-нибудь сообщение, обычное, ничего не значащее. Но не смогла, страх захватил мой разум. Переписка не получалось такой, теплой как раньше. Из-за страха. Страха его потерять. Юра не понимал, и отвечал односложно.

Я отвечала так же коротко, боясь распугать и это хрупкое, едва заметное движение на его стороне. Моя уверенность, та самая, что громко пела в груди, когда я опускала рисунок в ящик, рассыпалась в прах, как старый, трухлявый пень. Её место занял жгучий, унизительный, разъедающий изнутри стыд. Он заполнил всё, как ядовитый туман.

Я представила себе картину во всех душераздирающих подробностях. Может, покраснел от неловкости и спрятал рисунок в стол, чтобы никогда больше не доставать? А самое страшное — я представила, что у него есть девушка. Та самая, существование которой я даже не рассматривала, пока всё было хорошо. И вот она, эта девушка, заходит к нему в комнату, видит портрет, и её лицо искажается от ревности и удивления: «А это что ещё такое? Кто это тебя нарисовал?» И он, смущённый, бормочет что-то невнятное, а потом, чтобы избежать ссоры, бросает с усмешкой: «Да так, одна странная соседка баловалась». От одной этой мысли хотелось провалиться сквозь землю.

Мысли путались, создавая самые кошмарные сценарии, и самый частый, самый болезненный из них был — у него есть девушка. Это было самое логичное, самое очевидное и оттого самое невыносимое объяснение его внезапной холодности. Мой рисунок, моя попытка сближения, всё это стало неуместным, почти похабным вторжением в его личную жизнь.

Я превратилась в настоящего параноика. Я постоянно брала в руки телефон, будто этот холодный кусок пластика и стекла мог дать мне ответ. Открывала наш чат, прокручивала вверх, перечитывала наши старые, живые, наполненные смехом и взаимным интересом диалоги о музыке, о гитаре, о тех самых группах, что стали нашим секретным кодом. А потом мой палец скользил вниз, к этому мёртвому, пустынному участку, уставленному односложными репликами, как надгробными камнями. И там, в самом низу, как первопричина катастрофы, висело моё предложение встретиться и его лаконичное «Хорошо». Каждый раз, когда я собирала всю свою волю в кулак, чтобы написать ему прямо, без обиняков: «Извини за глупый вопрос, но... у тебя есть девушка?» — меня парализовывал леденящий страх. А вдруг он ответит «да»? Или, что ещё хуже, просто проигнорирует, оставив меня в этой подвешенной муке? Лучше уж эта неопределённая, тянущаяся тишина, чем чёткий, ясный и окончательный приговор.

Вечер пятого дня я сидела на кухне и безжизненно ковыряла вилкой в тарелке с остывшим картофельным пюре, глядя в одну точку на скатерти в горошек. В квартире витал густой, пряный аромат папиных кулинарных экспериментов — он с упоением что-то колдовал у плиты, смешивая несовместимые, на мой взгляд, специи.

— Цветочек, а с тобой-то всё в порядке? — его голос, бархатный и спокойный, прозвучал прямо над моим ухом, и я вздрогнула, выронив вилку с противным лязгом. — Ты на своё любимое пюре с жареной курочкой даже не смотришь. Как на врага. Или я уже окончательно испортил рецепт, переборщив с мускатным орехом?

Я попыталась выжать из себя что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Получилась жалкая, кривая гримаса.
— Всё нормально, пап. Всё отлично. Просто... не очень голодная.

Он вытер руки о полотенце, присел на стул рядом, отодвинув мою тарелку подальше.
— «Всё нормально» — это главный шифр в подростковом лексиконе, означающий «у меня проблемы размером с Эверест, но я умру, прежде чем заговорю о них». Я вроде ещё не настолько стар и отстал от жизни, чтобы забыть этот тайный язык. Давай, выкладывай, что стряслось. Поссорилась с Юлькой? Она опять тебе какую-то ерунду про своего бойфренда целый день рассказывала?

Я покачала головой, упорно глядя на красные горошины на белом фоне скатерти. Они расплывались перед глазами.
— Нет... Не с Юлькой. Не совсем...

— А? — он наклонился ниже, пытаясь поймать мой опущенный взгляд. — Тогда с кем? Или... с чем?

— Просто... есть один человек, — выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — С ним... с ним так невероятно легко и здорово общаться, понимаешь? Как будто нашёл родственную душу. А потом... потом я сделала одну вещь... ну, очень личную. Такую, что теперь кажется... навязчивой. И вроде бы ничего страшного в ней не было, но теперь я просто боюсь ему писать. Боюсь увидеть его ответ. И я не знаю, что думать. Может, у него... — я замолчала, сжав кулаки под столом, не в силах выговорить самое страшное предположение.