В разное время

Глава 12

Юра
14 Июня

Гитара была моим личным врагом, с которым я вёл тихую, отчаянную войну. Пальцы, привыкшие к жёсткому хвату на татами, скользили по струнам, будто намазанные маслом. Они не слушались, были неуклюжими деревяшками, извлекающими из инструмента не музыку, а нечто среднее между кошачьим визгом и звуком рвущегося металла. Я сжал гриф так, что мои костяшки побелели, а на ладах остались влажные отпечатки пальцев. Глубокий выдох, пахнущий пылью и старым деревом. Ещё одна попытка.

И — о чудо! — спустя несколько дней этого упорного, почти безумного труда, у меня наконец-то начал получаться самый простой перебор. Звук был робким, дрожащим, где-то фальшивил, но это была уже не какофония, а нечто, отдалённо напоминающее мелодию. Крошечная победа. Но она согревала меня изнутри, как глоток крепкого чая холодной ночью, когда за окном воет вьюга. Я закрыл глаза и представил, как однажды, может быть, сыграю этот незамысловатый мотив Любе. Не как виртуоз, а как... как просто я. Может, в голосовом сообщении, записанном с третьей попытки, с фоновым шумом и моим смущённым смехом. Просто чтобы... чтобы она услышала не просто ноты, а частичку меня.

Мысли о ней стали навязчивыми, как любимая песня, которая крутится в голове целый день. Я ловил себя на том, что в самых разных ситуациях невольно спрашивал себя: «А что скажет на это Люба?», «Понравился бы ей этот закат?», «Смеялась бы она над этой глупой шуткой?». Она незаметно вплелась в ткань моей жизни, стала тем внутренним собеседником, с которым я сверял свои мысли и поступки.

Вечером, когда комната погрузилась в сумерки, и только экран телефона отбрасывал синеватый отсвет на стены, я взял его в руки, чтобы написать ей. Набрал: «Моя гитара сегодня издала звук, отдалённо напоминающий музыку, а не предсмертные хрипы. Прогресс налицо. Скоро, наверное, соседи вызовут экзорциста». Я уже представлял её ответ, её смех, который я слышал только в собственном воображении, но который казался мне таким реальным.

Но сообщение, которое я получил в ответ, вышибло из меня всю эту дурацкую, наивную романтику разом, как удар под дых.

Она писала с какой-то отчаянной, лихорадочной торопливостью. Про какого-то папу, которого видела сегодня. Про старые фотографии, которые они вместе разбирали. А потом... потом пошли слова, от которых кровь застыла в жилах. Слова о том, что я живу этажом выше. Что мы соседи. Что моё «сейчас» — это её «сейчас», но для всего остального мира я будто бы остался там, в будущем, которое для неё ещё не наступило.

Я перечитал её сообщение. Не один, не два, а целых пять раз, медленно, впитывая каждое слово, как будто от этого зависела моя жизнь. Первой реакцией было возмущение, горячее и яростное. Розыгрыш. Глупая, нелепая, чёрствая шутка. Квартира напротив нашей пустовала с тех пор, как мы сюда переехали, это я знал точно. Я помню, как года два назад туда завозили мебель — новенький диван в плёнке, коробки, какие-то стеллажи. Но потом всё затихло, и больше никто не появлялся. Мама как-то обмолвилась, качая головой, что там случилась трагедия, и новые жильцы так и не смогли туда заселиться.

Я отложил телефон, пытаясь убедить себя, что она просто дурачится, проверяет меня на прочность. Но внутри, в самой глубине, зашевелилась червоточина беспокойства, холодная и противная. Слишком много совпадений. Её «день сурка», её ощущение ловушки. Мои повторяющиеся неудачи, моё чувство, что я бегу по замкнутому кругу. Всё это сплеталось в единую, жуткую картину.

Я поднялся с кровати, ноги были ватными. Мне нужно было проверить. Подтвердить или развеять этот нарастающий ужас. Я вышел из комнаты и направился на кухню, где родители, как обычно, смотрели вечерний сериал. Телевизор мерцал голубоватым светом, освещая их уставшие лица.

— Мам, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринуждённо, пока я открывал холодильник и делал вид, что ищу что-то внутри. — А ты не помнишь, кто раньше жил в квартире напротив? Той, что пустует.

Мама отвлеклась от экрана, её взгляд стал рассеянным, погружённым в воспоминания.
— Напротив? А... да, там же семья была. Игорь, вроде. И дочка... Как её... Любочка, кажется. Красивое имя, я всегда его запомнила.

У меня похолодели пальцы, сжимающие бутылку с водой. Лёд пробежал по спине.
— А что с ними? — спросил я, и мой голос прозвучал чуть хрипло.

— Трагедия страшная, — вздохнул отец, отрываясь от экрана. Его лицо стало серьёзным. — Девочка ихняя, Люба, летом на речке утонула. Двух лет не прошло. Ей всего шестнадцать было. Ровесница тебе, кстати.

Мир вокруг поплыл, закачался. Я инстинктивно прислонился к косяку двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. Холодный пот выступил на лбу.
— Как... утонула? — выдавил я, и это прозвучало как скрип ржавой двери.

— Да, — кивнула мама, её глаза наполнились той глубокой, искренней грустью, которую вызывают только чужие, но оттого не менее страшные, потери. — Говорили, поскользнулась на камне и на глубокое место попала. Течение там сильное, подводные ямы... А Игорь, её отец, сердце не выдержало. Через пару месяцев после похорон его не стало. Инфаркт. Лена, мать, тогда приехала только из медового месяца с новым мужем и после всей этой трагедии сразу же уехала к родственникам в другой город. Больше они сюда не возвращались. Квартира так и стоит пустая, никто не хочет покупать... такое горе там.

Я не слышал, что они говорили дальше. Их голоса превратились в отдалённый, невнятный гул, как будто я погрузился под воду. В ушах стоял оглушительный звон, перекрывающий все звуки. Люба. Утонула. Два года назад. Её отец... умер от горя. Сломался.