В разное время

Глава 16

Любовь
21 июня
"Красота в глазах смотрящего" Оскару Уайльд, «Портрет Дориана Грея».

Идти к нему было страшнее, чем в самый первый раз заходить в воду после того, как я утонула. Страх тогда был острым, животным, инстинктивным — холодная вода, сжимающая легкие. Сейчас же он был другим — тягучим, липким, разъедающим душу. Он сковал меня по рукам и ногам, заставив каждое движение даваться с нечеловеческим усилием.

Сердце колотилось не в груди, а где-то в самом основании горла, мешая глотать и дышать. Руки дрожали так, что я сжимала свёрток с рисунком с такой силой, будто это был не лист бумаги, а единственная ветка, удерживающая меня над пропастью. Я шла по знакомому до последней трещинки в плитке подъезду, но он казался чужим, враждебным. Каждый шаг отдавался гулким, набатным эхом в висках, и мне казалось, что этот стук слышат все жильцы, наблюдая за моим мучительным шествием.

Я знала, кого встречу. Не «моего» Юру — того, что переписывался со мной ночами, шутил, делился музыкой и слышал в моих словах отголоски собственной тоски. Нет. Я шла к «прошлому» Юре. Тому, который ещё не знает меня. Который ещё не слышал моих самых дурацких шуток, который ещё не начал учиться играть на гитаре, который ещё тонет в собственном гневе и разочаровании, как в смоле. Тому, в чьих глазах я была всего лишь призраком, тенью из ниоткуда.

Я поднялась на его этаж. Воздух здесь пах иначе — пылью, старым деревом и чужими жизнями. Я глубоко, с присвистом вдохнула, пытаясь загнать обратно выпрыгивающее из груди сердце, и нажала на кнопку звонка. Звук показался мне оглушительно громким, как сирена воздушной тревоги.

Дверь открыл он.

И он был... другим. И в то же время — тем же самым. Высокий, с широкими, уже сформировавшимися плечами, с этими вечно непокорными, будто жившими своей собственной жизнью волосами. Но в его глазах, которые на фотографиях и в моих фантазиях бывали задумчивыми, ясными или подшучивающими, сейчас не было ничего, кроме густой, почти осязаемой настороженности и сгустка немого раздражения. Он был красивее, чем на фотографиях. Неприлично, вызывающе красивее. Живее. И в тысячу раз суровее. От него исходила тяжёлая, звенящая энергия приближающейся грозы, бури, готовой в любой миг разразиться громом и молнией.

— Чего? — бросил он глухо, не раскрывая дверь до конца, и окинул меня с ног до головы коротким, выжидающим и абсолютно безразличным взглядом. Взглядом, который скользнул по мне, как по предмету мебели.

У меня мгновенно пересохло во рту. Язык прилип к нёбу, став ватным и непослушным. Все те красивые, умные слова, что я придумала и отрепетировала перед зеркалом, испарились, не оставив после себя ничего, кроме панического белого шума в голове.
— Привет, — выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и жалко, как писк пойманной мыши. — Я... Люба. Мы в одном доме живём... этажом ниже... — я запиналась, чувствуя, как по щекам разливается предательский, унизительный румянец. — Я... это... на... держи.

Я протянула ему свёрток, отводя глаза. Моя рука тряслась так, что бумага зашуршала. Он взял его с таким видом, будто я передаю ему нечто неприятное, может, даже опасное — пакет с мусором или подозрительную коробку. Медленно, не глядя на меня, развернул. Его взгляд скользнул по рисунку. И... ничего. Его лицо не дрогнуло. Ни единой мышцы. Ни тени удивления, ни намёка на ту теплоту и благодарность, что светились в глазах «будущего» Юры, когда он рассказывал мне об этом портрете. Только плоская, безразличная маска.

— Спасибо, — произнёс он тем же глухим, пустым тоном, каким говорят «здравствуйте» незнакомому кассиру в магазине. И тут же, не сказав больше ни слова, не взглянув на меня вновь, резко захлопнул дверь. Прямо перед моим носом. Я даже почувствовала лёгкий ветерок от захлопывающейся створки.

Я осталась стоять перед дверью, словно меня окатили ушатом ледяной воды с головы до ног. В ушах стоял оглушительный, пронзительный звон. Всё внутри замерло и опустошилось. Вот и всё? Всё, на что я решилась, вся моя надежда, всё то невероятное, щемящее волнение, вся смелость, которую я с таким трудом собрала по крупицам в один тугой комок, — всё это разбилось в дребезги об его каменное, абсолютное равнодушие. Мне стало до слёз, до истерики обидно и горько. Горько до тошноты. Я медленно, как разбитая, как пустая оболочка, повернулась и поплелась вниз по лестнице, цепляясь за перила, чтобы не упасть. Он даже не заметил, как я старалась. Он не увидел в этих штрихах, в этой бумаге ничего, кроме странной прихоти незнакомой дурочки.

Вернувшись домой, я бросила телефон на кровать, как бросила бы раскалённый уголь, и уткнулась лицом в прохладную, безразличную подушку. Глупые, предательские, жгучие слёзы текли по моим щекам, впитываясь в ткань. А я-то надеялась... Что я, глупая, надеялась? Что он посмотрит на этот портрет, и в его глазах, таких же суровых, вспыхнет та самая искра понимания, что была у «моего» Юры? Что он каким-то чудом почувствует нить, связывающую нас сквозь время? Что он улыбнётся? Скажет что-нибудь?

Вечером, когда я уже почти убедила себя, что всё это была одна сплошная, колоссальная ошибка, что я совершила нечто нелепое и непоправимое, телефон наконец завибрировал. Один раз. Коротко. Как укол. Сообщение. От «будущего» Юры.

Юра: Люба... Я не знаю, как это объяснить. Не знаю, поверишь ли. Но твой рисунок... он здесь. Он просто... появился. Сейчас. Лежит на моём столе. Я к нему прикоснулся, и он настоящий.

Я села на кровати, вытирая влажные, солёные от слёз щёки, и смотрела на эти слова, не веря своим глазам.