В разное время

Глава 19

Любовь

30 июня - 3 июля

Неделя. Целых семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Это не просто цифры. Это мертвое, тягучее пространство, заполненное до краев одной лишь оглушительной, давящей тишиной. Она стала моим единственным собеседником, моим палачом, моим проклятием. Она звенела в ушах, когда я просыпалась, и была последним, что я слышала, засыпая. Она впитывалась в стены моей комнаты, пропитывала воздух, делая его густым и трудным для дыхания.

Первые два дня я существовала в состоянии, близком к истерике, граничащей с помешательством. Телефон стал буквально продолжением моей правой руки, холодным и гладким придатком, который я судорожно сжимала, проверяя каждые пять минут, даже если он лежал у меня на коленях и я смотрела прямо на него. Я просыпалась среди ночи от мнимой, призрачной вибрации под подушкой, хваталась за аппарат и, видя черный, безмолвный экран, снова проваливалась в беспокойный, прерывистый сон, полный кошмаров, где он молчал, повернувшись ко мне спиной.

Я писала ему. Сначала коротко, сдерживая панику, стараясь казаться спокойной и разумной: «Ты как?». Потом, когда терпение начало лопаться, чуть длиннее, с ноткой мольбы: «Юр, что случилось? Хотя бы просто скажи, что ты жив, что с тобой всё в порядке». Потом, уже почти отчаявшись, уже не в силах скрыть отчаянный, животный страх: «Пожалуйста, просто дай знать, что ты меня слышишь. Что я не кричу в пустоту».

Ответа не было. Ни единого звука. Ни одного слова. Ни смешка, ни вздоха, ни даже сердитого восклицания. Абсолютный ноль. Мне было видно, что он был в сети. Его аватарка иногда подсвечивалась зеленой точкой, он заходил в мессенджер, просматривал статусы, может даже общался с кем-то еще. Но мои сообщения, мои одинокие, отчаянные сигналы, оставались висеть в его чате безответными, как старые, никому не нужные афиши. Это было самым страшным, самым унизительным. Он был там, жив-здоров, по ту сторону экрана, в своем будущем, дышал, двигался, жил своей жизнью. Но между нами выросла глухая, непроницаемая стена, которую я не могла ни объяснить, ни преодолеть.

Мысли, как стая черных, хищных воронов, кружили в голове, выклевывая последние остатки спокойствия. Они клевались вокруг самых черных, самых болезненных вариантов. Я ему надоела. Просто надоела. Надоели мои вечные проблемы с днем сурка, мои наивные рисунки, моя неуверенность в себе, мои ночные страхи. Он получил мой портрет, удовлетворил свое любопытство, увидел, что из себя представляет эта странная девочка из прошлого, и... всё. Точка. Экзамены стали для него удобным, бескровным поводом оборвать эту странную, утомительную связь. А может, он встретил кого-то? Реальную, живую, теплую девушку, из своего времени, плоть и кровь, без всяких временных петель, трагических предсказаний и необходимости спасаться от собственной судьбы. И я, со всеми своими сложностями, просто стала ему не нужна. Лишним звеном. Призраком, от которого пора избавиться.

Эти мысли разъедали меня изнутри, как едкая, медленно действующая кислота. Они выжигали всё — аппетит, сон, желание что-либо делать. Я перестала есть, отодвигала тарелку после двух ложек, чувствуя комок тоски где-то в горле. Я почти не спала, ворочаясь в постели до утра. Папа снова начал поглядывать на меня с тем глубоким, безмолвным беспокойством, которое было хуже любых упреков. Но на этот раз я не могла, просто не в силах была выложить ему свою боль. Как объяснить отцу, что тебя, по всей видимости, бросил парень, который живет на два года в будущем, и что это не сюжет для фантастического романа, а твоя повседневная, изматывающая реальность?

Но потом, где-то на пятый день, когда отчаяние достигло своего пика и стало почти осязаемым, физическим ощущением тяжести во всем теле, случился перелом. Что-то внутри, какая-то последняя, самая упрямая струна, не выдержала и не порвалась, а, наоборот, натянулась, зазвенела и заставила выпрямиться. Отчаяние, исчерпав себя, внезапно сменилось чем-то другим — холодной, ясной, почти безумной решимостью. Я не могла, не имела права так просто сдаться. Я не позволю ему просто исчезнуть из моей жизни, как корабль в тумане, не оставив даже следа. Если он не отвечает, значит, на то есть причина. Серьезная причина. И я должна ее найти. Я не та Люба, которая сидит и ждет, сложа руки, пока ее жизнь проходит мимо. Я та, что борется. С судьбой, со временем, с самой смертью. И уж с молчанием какого-то Юры я и подавно справлюсь.

И у меня была одна, очень слабая, призрачная, но единственная зацепка. Ниточка. Я вспомнила про Макса. Максима Иволгина. Того самого одинокого, нелюдимого парня из параллельного класса, которого все считали странным, чудаком, а кто-то и просто сумасшедшим. Он не интересовался ни спортом, ни тусовками, не вписывался в общие компании. Его единственной и всепоглощающей страстью были всякие аномальные явления, теории заговоров, квантовая физика и заумная философия. Над ним посмеивались, за глаза называли «профессором», но я-то, из своего далека, помнила, как однажды на большой перемене он горячо и самоотверженно доказывал кучке скептиков принципиальную возможность существования временных аномалий, оперируя какими-то сложными терминами и цитатами из умных книг. Тогда это показалось мне бредом, игрой воображения. Сейчас, в моем личном апокалипсисе, это был единственный луч света в кромешной тьме. Единственный человек, который, возможно, не посмеется мне в лицо.

Я нашла его контакты в общем чате класса и, преодолевая дикое стеснение и страх быть осмеянной, написала. Не вдаваясь в детали, не раскрывая карт, я просто, как бы невзначай, спросила, не изучал ли он когда-нибудь феномен общения через временные разломы.

Его ответ пришел почти мгновенно. Короткий и сухой, как удар хлыстом: «Это опять розыгрыш? В прошлый раз, когда Серёга подослал меня с вопросом про бермудский треугольник, было смешно. Надоело».

Мое сердце упало, но тут же отскочило обратно, подпитанное новой порцией отчаяния. Я поняла — бездоказательно он мне не поверит. Придется идти ва-банк. Ставка — моя репутация и, возможно, последняя надежда. Я пригласила его на чай к себе домой, когда папы не было, пообещав показать нечто, что перевернет его представление о реальности. Макс пришел, нервный и настороженный, похожий на загнанного зверька, с огромным, потрепанным планшетом, набитым статьями, схемами и сканами учебников по теоретической физике.