В разное время

Глава 17

Юра
25 июня

Чееееерт.
Зачем я это сказал?
Этот комплимент о её волосах вырвался сам, непроизвольно, будто его вытолкнуло на свободу что-то тёплое, живое и настойчиво пульсирующее где-то глубоко под рёбрами. Я не планировал этого писать, не обдумывал слова. Они просто родились, ощутив острую потребность быть произнесенными — или, в данном случае, напечатанными. И почти сразу же, следом, нахлынула вторая волна — леденящая, тошнотворная волна паники. Что я наделал? Зачем? Это же может всё испортить, разрушить до основания!

Я с болезненной чёткостью представил себе, как Люба получает это сообщение. Её глаза, широко распахнутые от удивления. Она смутится? Сжавшись, отстранится? Или на её губах дрогнет та самая, редкая и потому бесценная улыбка, которую я видел только на нарисованном ею же портрете? А может, её лицо застынет в разочаровании, и она с обидой подумает: «Вот и он начал, как все парни. Теперь жди неловких намёков и дурацких ухаживаний». Наша странная, хрупкая, почти нереальная связь, выстроенная на фундаменте из общей музыки, взаимных тайн и тихой поддержки сквозь время, казалась мне хрустальным шаром, невероятно красивым и до смешного уязвимым. А мои необдуманные слова — это увесистый булыжник, нечаянно брошенный прямо в его прозрачную гладь.

И тут, в тишине своей комнаты, до меня дошла простая и оглушающая истина. То, что я чувствую к Любе... это, наверное, и не дружба вовсе. Друзья так не волнуются из-за отправленных в пустоту сообщений. Друзья не перечитывают общий чат по пять раз подряд, с маниакальным упорством выискивая скрытые смыслы и намёки в каждом, даже самом нейтральном «привет» или «спокойной ночи». Друзья не испытывают такого леденящего душу, животного страха при одной лишь мысли, что могут однажды потерять друг друга, потому что другой связи, кроме этой, тонкой, как паутина, у них и нет. То, что я чувствовал к Любе, было гораздо объемнее, глубже, острее и... страшнее. Оно требовало ответа. Оно заставляло меня становиться лучше. Ради неё. И, как это ни парадоксально, ради себя самого.

«Ладно, хватит, — сурово проговорил я вслух, пытаясь перебить хаос в собственной голове. — Прекрати этот бесконечный внутренний диалог».

Время мягких гитарных переборов и задушевных ночных бесед, увы, закончилось. Наступила пора суровой, беспощадной реальности, упитанной в толстые переплеты учебников и испещрённой формулами конспекты. До вступительных экзаменов в колледж оставалось всего два дня. Сорок восемь часов, которые должны были расставить все точки над i и решить если не всё, то очень и очень многое.

Я заперся в своей комнате, как отшельник в келье. На столе, вытеснив всё лишнее, выстроились в стройные, грозные шеренги учебники по химии и биологии. Воздух в комнате гудел от напряжения, будто перед грозой. Я решал задачи, вгрызался в параграфы, зубрил формулы, вбивая в голову сложные цепочки химических процессов и биологических механизмов, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. И странное дело — Люба помогала мне даже в этом. Иногда я ловил себя на том, что тихо бормочу объяснения вслух, как будто она сидит тут же, напротив, подперев голову рукой, и слушает, стараясь понять. Её незримое присутствие стало для меня и опорой, и самым суровым кнутом. Я не мог подвести её. Не мог.

Тренировки тоже никто не отменял. Но теперь они были не способом сбежать от себя и своих мыслей, а ещё одним инструментом для закалки духа, для воспитания воли. Каждая отработка броска до седьмого пота, каждая изматывающая, выжимающая все соки тренировка на выносливость были молчаливым напоминанием самому себе: ты должен дойти до конца. Ты не имеешь права сломаться. Она, там, в своём бесконечно повторяющемся временном витке, борется с куда более страшным и могущественным противником — с самой судьбой, с неумолимым роком. А ты что? Ты не можешь сдать какие-то дурацкие, земные, человеческие экзамены? Стыдно.

Гитара в потёртом чехле стояла в углу комнаты, постепенно покрываясь тонким, бархатистым слоем пыли. Руки сами по себе тянулись к ней в редкие минуты передышки, пальцы сами складывались в знакомые аккорды — мне страстно хотелось снять напряжение, излить в звуке всю накопившуюся усталость и страх. Но я стал настоящим тираном для самого себя и запрещал даже прикасаться к ней. Я поставил себе жёсткое условие: гитара — это награда. Награда, которую я позволю себе только после всего. После победы. Только тогда я снова возьму её в руки и, может быть, попробую наиграть ту мелодию, что уже месяц крутится у меня в голове — грустную, но с твёрдым, жизнеутверждающим финалом.

Родители в эти дни ходили по квартире почти на цыпочках, изредка заглядывая в мою комнату с чашкой чая или очередным бутербродом. Они видели моё сосредоточенное, окаменевшее от напряжения лицо, тени под глазами и, кажется, впервые за долгое-долгое время не решались читать мне нотации или давать непрошеные советы. Они видели цель. И, что важнее, видели, что я иду к ней. Не их дорогой, не так, как они мечтали, но я шёл. Не сломленный и не покорный, а собранный, решительный, с волей, отлитой из стали.

Вечером накануне экзамена я лег спать рано, понимая, что силы на исходе. Но сон не шёл. Под закрытыми веками передо мной проносились не сны, а хаотичные видения: сложные химические формулы сплетались с причудливыми узорами, которые, как мне показалось, могли бы быть её светящимися на солнце волосами. Я снова и снова, как заезженную пластинку, прокручивал в голове наш последний разговор. Может, всё-таки стоило написать ей? Хотя бы поздно ночью, когда тревога обостряется до предела? Просто спросить, как дела? Поддержать её в её собственной, невидимой мне борьбе? Но я боялся сорваться. Боялся, что одно-единственное её сообщение, даже самое обыденное, разобьёт вдребезги этот хрупкий, собранный из последних сил воли и железной дисциплины, хрустальный шар концентрации.